Грех

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Грех автора, которого зовут Козловский Евгений Антонович. На сайте alted.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Грех в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Козловский Евгений Антонович – Грех, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Грех равен 51.84 KB

Козловский Евгений Антонович – Грех – скачать бесплатную электронную книгу

Козловский Евгений
Грех
Евгений Козловский
Грех
Когдав июле целую неделю то и дело идут дожди, среднероссийские лугаприобретают такой вот глубокий, влажный, насыщенный зеленый тон, не столько нарушаемый, сколько подчеркиваемый фрагментами теплого серого неба, отраженного в лужицах, колеях, канавках, в проплешинах мокрой рыжей глины.
Если сделать волевое усилие и исключить из поля зрения как специально уродующую пейзаж высоковольтную линию, недобрые семь десятков лет разрушаемый и только год= какой-то =другой назад возвращенный правопреемникам прежних хозяев для восстановления и жизни древней постройки монастырь выглядит -вымокший, издалека — почти как в старые времена, — тем эффектнее появление наэтом пространстве новенького, сверкающего, словно с рекламного календаря рэйндж-роверас желтыми заграничными номерами, который, покачиваясь и переваливаясь, движется к влажно-белым коренастым стенам по плавному рельефу лугабез дороги, напрямик.
Рэйндж-ровер набит аппаратурою и молодым пестро одетым иноземным народом, взрыв хохотакоторого обрывает, свесившись с огороженной никелированными поручнями крыши почти в акробатическом трюке белобрысая долговязая девицас микрофоном в той руке, которою не уцепилась в оградку:
— Э! Я все-таки пишу!
— Остановимся? — флегматично спрашивает флегматичный водитель, потягивая из банки безалкогольное пиво.
— Так эффектнее, — возражает белобрысая, — только помолчитею — все это по-немецки.
Помолчать обитателям рэйндж-ровератрудно: они предпочитают чуть снизить тон и закрыть окна. Впрочем, девицу это, кажется, устраивает: оналовко возвращается в относительно надежное положение накрыше, кивает толстенькому бородачу с телекамерою, тот направляет объектив намонастырь.
Загорается красная съемочная лампочка; девица, выждав секунду-другую, сообщает микрофону, что они приближаются к одному из недавно возвращенных властями Церкви женских монастырей, зачьими стенами по ее, девицы, сведениям живет сейчас под именем инокини Ксении и, как говорят в России, спасает душу (двасловапо-русски) героиня прошлогоднего нашумевшего гамбургского процесса, обвиненнаяю
Опасаясь, что девицарасскажет слишком много в ущерб занимательности повествования, перенесемся намонастырскую колокольню: держась напряженной рукою затолстую, влажную веревку, смотрит налуг, набукашку-рэйндж-ровер двадцати= примерно =летняя монахиня, чью вполне уже созревшую, глубокую, темную красоту, не нуждающуюся в макияже, оттеняют крылья платка-апостольника. Смотрит, не в силах сдержать чуть заметную, странную, пренебрежительную, что ли, улыбкую
Рэйндж-ровер останавливается тем временем у монастырских ворот, компания высыпает из него, белобрысая девица, ловко спрыгнув с крыши, стучит в калитку. Таприоткрывается нащелочку, являя привратницу: тощую, злую, каких и только каких в одной России можно, наверное, встретить наподобном посту. Привратницанекоторое время слушает иноязыкий, с ломано-русскими включениями, щебет.
— Нету начальства! — роняет и калитку захлопывает, чуть нос белобрысой не прищемив.
— Дитрих, материалы! — распоряжается та, и Дитрих лезет в машину, вытаскивает кипу журнальных цветных страниц, отксеренных газетных полос, фотографий.
Белобрысая принимает бумажный ворох, перебирает его, задерживаясь намгновенье то наодном снимке, то надругом: давешняя монахиня — аонавсе стоит наколокольне, поглядывает вниз и улыбается — в эффектной цивильной одежде заогородочкою в судебном зале (двое стражей по сторонам); окруженная журналистами, словно кинозвездакакая, спускается по ступеням внушительного здания — надо полагать, ДворцаПравосудия.
Флегматичный водитель, понаблюдав занапрасными стараниями совершенно обескураженных, не привыкших в России к подобному отношению товарищей проникнуть в обитель, столь же флегматично, как пиво пил прежде, нажимает накнопку сигнала, апотом щелкает и клавишею, врубающей сирену.
— Ты чего?! — пугается белобрысая.
— Нормально, — говорит ли, показывает ли лапидарным, выразительным жестом тот.
А монахиня наколокольне, справясь с часиками, ударяет в колокола. Получившаяся какофония явно забавляет ее: высунулись кто из какой двери, кто из окошкасестры, привратница, словно борзая, бежит к келейному корпусу; навстречу, спортсменка-спортсменкою, мчится мать-настоятельница, отдавая находу распоряжения.
Калиткасноваприотворяется. Мать-настоятельница, дамасравнительно молодая, чью комсомольско-плакатную внешность камуфлирует от невнимательного взглядамонашеское одеяние, не столько ни бельмесане понимает в многоголосии с той стороны ограды, сколько не желает понимать, не желает смотреть и напросунутые в щель белобрысой репортершею вырезки. Особенно раздражает монахиню уставившийся нанее телеглаз.
— Минутку, господа! Айн момент! — асамакосится наколокольню, с которой несется все более веселый перезвон.
Наконец, привратницапочти заруку тащит юную, тонкую монашку, которая, выслушав данную наухо настоятельницею инструкцию, начистейшем берлинском диалекте говорит, что господа, к сожалению, ошиблись, что никакой сестры Ксении в их обители нету и не было и даже никакой сестры с другим именем, похожей нафотографические изображения, и что, к сожалению, монастырь не может сейчас принять дорогих гостей.
Немцы переглядываются, шепчутся, собираются, кажется, предпринять еще одну атаку, но привратницауже закладывает калитку тяжелыми, бесспорными засовами, амать-настоятельница, не заметив вопроса-упрекав глазах юной сестры-переводчицы, направляется к кельям.
А инокиня Ксения знай себе бьет в колоколаи небрежным взглядом провожает удаляющийся, уменьшающийся рэйндж-ровер, покудатот не превращается в божью коровку, вполне уместную налугу, даже настоль древнемю
юПрежде инокиню Ксению звали Нинкой — не Ниною даже — ибо былаонадовольно дурного тонадевочкой из Текстильщиков, собою, впрочем, хорошенькой настолько, что мутно-меланхолический глаз чернявого мальчика — из тех, кто ошивается нарынках, возле коммерческих, назадах комиссионок -вспыхнул, едваогромное парикмахерское зеркало, отражавшее его самого в кресле, покрытого пеньюаром, и мастерицу с болтающимися в вырезе бледно-голубого халатикагрудями, наносящую феном последние штрихи модной укладки, включило в свое поле гибкую фигурку, возникшую в зале с совком и метелочкою — прибрать настриженные заполчасаволосы.
Мастерицаревниво заметилаоживление взглядаклиента, прикрылахалатный распах.
— Не вертись! — прикрикнула, хоть мальчик вовсе и не вертелся, -испорчу!
— Кто такая?
— Ни одной не пропустишь! Как тебя только хватает?!
— Кто такая, спрашиваю?
Мастерицапоняла, что, пусть презрительно, алучше все же ответить:
— Кажется, с заводапришла. Ученица. Пытается перейти в следующий класс.
Мальчик пошарил рукою под пеньюаром, вытащил и положил настолик, рядом с разноцветными импортными баночками и флаконами, двухсотрублевую и не попросил — приказал:
— Познакомь.
Нинка, подметая, поймаламаслянистый взгляд, увиделазелененькую с Лениным.
— Нин! — как раз высунулась из-запарикмахерских кулис немолодая уборщица. — К телефону.
— А чо эт’ навокзале? — спрашивалаНинкадалекую, натом конце провода, подругу в служебном закутке с переполненными пепельницами, электрочайником, немытыми стаканами и блюдцами. — Ну, ты выискиваешь! Бабулька, конечно, ругаться будетю
С той стороны, надо думать, понеслись уговоры, которые Нинкапрерваладостаточно резко:
— Хватит! Я девушкачестная. Сказалаприду — значит все! — ав дверях стояли, наблюдая-слушая, восточный клиент и повисшая нанем давешняя мастерицас грудями.
— Ашотик, — жеманно, сахарным сиропом истекая, сказаламастерица, едваНинкаположилатрубку, — приглашает нас с тобой поужинать.
— Этот, что ли, Ашотик? — не без вызовакивнулаНинканачернявого. — А, может, не нас с тобой, аменя одну?
— Можно и одну, — стряхнул Ашотик с руки мастерицу.
— Только поужинать?
— Зачем только?! — возмутился клиент. — Совсем не только!
— А я не люблю черных, — выдалаНинка, выдержав паузу. — Терпеть не могу. Воняют, как ф-фавёныю
Хоть и не понял, кто такие таинственные эти фавёны, Ашотик помрачнел -глазаналились, зубы стиснулись — отбросил мастерицу, сновананем висевшую, сделал к Нинке шаг и коротко, умело ударил по щеке, пробормотал что-то гортанное, вышел.
— Ф-фавён! — бросилаНинкавдогонку, закрылаглазанаминуточку, выдохнулаглубоко-глубоко. И принялась набирать телефонный номер.
Мастерица, хоть и скрывалаизо всех сил, быладовольна:
— Ох, и дураже ты! Знаешь, сколько у него бабок?
— А я не проститутка, — отозвалась Нинка, не прерывая набора.
— А я, выходит, проститутка?
Нинкапожалаплечами, и тут как раз ответили.
— Бабуля, солнышко! Ты не сердись, пожалуйста: я сегодня у Верки заночую.
Бабуля все-таки рассердилась: Нинкастрадальчески слушаланесколько секунд, потом сказалас обезоруживающей улыбкою:
— Ну бабу-у-ля! Я тебя умоляю! — и положилатрубку.
— А ты, — дождалась мастерицамоментаоставить последнее слово засобой, -аты, выходит — целочка!
Темно-сиреневая вечерняя площадь у трех вокзалов кишеланародом. Нинкавынырнулаиз метро и остановилась, осматриваясь, выискивая подругу, атауже махаларукою.
— Привет.
— Привет, — заглянулаНинкав тяжелый подругин пакет, полный материалом для скромного закусона: картошечка, зелень, яблоки, круг тощей колбасы. — И ты же их еще кормишь!
— По справедливости! — слегкаобиделась страшненькая подруга. — Их выпивка — нашазакуска. Водказнаешь сколько сейчас стоит?
— А что с меня? — хоть Нинкаи полезлав сумочку, авопрос задалакак-то с подвохом, и подругаподвох заметила, решилане рисковать:
— Даты чо?! Нисколько, нисколько, — и для подтверждения своих слов даже подпихнуланинкину руку с кошельком назад в сумочку.
— Понятненькою
— Только, Нинка, этою слышишью Ты рыжего, ладно? Не трогай. Идет?! Ну, который в тельнике.
Нинкаулыбнулась.
— А где жю женихи-то?
— Забилетами пошли. Давоню — кивнулаподруга, амы, не больно интересуясь тонкостями знакомства, подобных которому много уже повидали и в кино, и, главное, в жизни, отъедем, отдалимся, приподнимемся над толпою, успев только краем глазазаметить, как двое парней с бутылками в карманах, эдакая подмосковная лимит, работяги-демобилизованные, пробираются к нашим подругам и, постояв с полминуточки, рукопожатиями обменявшись, вливаются в движение человеческого водоворота, в тот его рукав, который, вихрясь, течет к широкому перрону, разрезаемому подходящими-отходящими частыми электричками пикового часа.
— В семнадцать часов двадцать четыре минут от шестой платформы отправится электропоезд до Загорска. Остановки: Москва-третья, Северянин, Мытищи, Пушкино, далее — по всем пунктамю
Пропустим, как все там у них происходило, ибо, проводив явившуюся напороге сортира, слегкапокачивающуюся Нинку полутемным, длиннючим, с обеих сторон дверьми обставленным коридором общаги, окажемся в комнате парней и легко, автоматически, безошибочно и уж, конечно, не без тошноты восстановим сюжет по мизансцене: наодной из кроватей, пыхтя и повизгивая, трудятся подругаи снявший тельник рыжий в тельнике, априятель его, уткнув голову в объедки-опивки, спит занечистым столом праведным сном Ноя.
Нинкапытается разбудить приятеля: спервапо-человечески и даже, что ли, с нежностью:
— Э! Слышь! Трахаться-то будем? Трахаться, спрашиваю, будем? Лапал, лапал, заводилю — но постепенно трезвея, злея, остервеняясь: — Ты! Ф-фавён! Пьянь подзаборная! Ты зачем меня сюдапритащил, а?! — колотит по щекам, приподнимает заволосы и со стуком бросает голову женихаin statu quo, получая в ответ одно мычание, — все это под аккомпанемент застенных магнитофонных шлягеров, кроватного скрипа, стонов, хрипов — и, наконец, отчаявшись, вздернутая, обиженная, хватает плащик, сумочку, распахивает дверь.
— Ниню куда?! — отвлекается от сладкого занятия подруга. — Чо, чокнулась? Времени-то! Ночевалабю
— Ага, — гостеприимно подтверждает рыжий в тельнике, налоктях приподнявшись над подругою. — Он к утру отойдетю
юНо Нинка, не слушая — коридором, лестницею, мимо сонной вахтерши, -вон, наулицу, в неизвестный городок, и мчится назвук проходящего невдали поездапод редкими фонарями по грязи весенней российской, по лужам, матерится сквозь зубы, каблучки поцокивают, и в узком непроезжем проулке натыкается нарасставившего страшно-игривые руки пьяного мордоворота.
Нинкаосекается, поворачивает назад, спотыкается о кирпичную половинку, но, вместо того, чтобы, встав, бежать дальше, хватает ее, поднимает над головою:
— Пошел прочь — убью! Ф-фавён вонючий! — и мордоворот отступает, видит по глазам нинкиным, что и впрямь — убьет.
— Е..нутая, — вертит пальцем у виска, когдаНинкаскрывается заповоротомю
Ни мента, ни дежурного, пожилая только какая-то парочканервно пританцовывает накраю платформы, ежесекундными взглядами в черноту торопя электричку. Нинка, вымазанная, замерзшая, сидит скрючившись, поджав ноги, сфокусировав глазанабесконечность, наполуполоманной скамейке.
Электричка, предварив себя ослепительным светом прожектора, словно из преисподней вынырнув, является в реве, в скрежете, в скрипею Нинка, не вдруг одолев ступор, едвауспевает проскочить меж схлопывающимися дверьми, жадно выкуривает завалявшиеся в сумочке полсигареты, пуская дым через выбитое тамбурное окошко в холод, в ночь — и входит в вагон, устраивается, где поближе.
Колесапостукивают успокоительно. Вагон, колеблясь, баюкаетю
В противоположном конце — длинновласый бородач уставился в окно: молодой, в черном, в странной какой-то нанинкин вкус шапочке: тюбетейке — не тюбетейке, беретике — не беретике.
Нинкабросает напопутчикаодин случайный ленивый взгляд, другой, третийю Лицо ее размораживается, глаз загорается. Нинкавстает, распахивает плащик, решительно одолевает три десяткаметров раскачивающегося заплеванного пола, прыскает по поводу рясы, спускающейся из-под цивильной курточки длинновласого, нагло усаживается прямо напротив и, не смутясь полуметровой длиной кожаной юбочки, не заботясь (или, наоборот, заботясь) о произведенном впечатлении, закидывает ногу наногу.
Длинновласый недолго, равнодушно глядит наНинку и отворачивается: не вспыхнул, не покраснел, не раздражился.
Второе занынешний вечер пренебрежение женскими ее чарами распаляет Нинку, подталкивает к атаке:
— Вы поп, что ли? — спрашивает онасовершенно ангельским голоском. — А я как раз креститься собралась. По телевизору всё уговаривают, уговаривают. Почти что уговорилию
— Иеромонах, — смиренно-равнодушно отвечает попутчик.
— Монах? — сноване может удержаться Нинкаот хохотка. — Так вам чегою этою ну, это самоею запрещено, да? — и еще выше поддергивает юбочку. — А жалко. Такой хорошенький. Прям’ киноартист.
Направой руке, набезымянном пальце, там, где мужчины носят обыкновенно обручальные кольца, сидит у монахабольшой старинный перстень: крупный, прозрачный камень, почти бесцветный, чуть разве фиолетовый, словно в стакан воды бросили крупицу марганцовки, удерживают почерневшие от времени серебряные лапки.
— А чего не смтрите? Соблазниться боитесь? Или вам и смотреть запрещено? — и Нинказабирается наскамейку с ногами, усаживается наспинку: несжатые коленки как раз напротив монаховалица.
Монах некоторое время глядит наколенки, наНинку — столь же холодно, равнодушно, без укоризны, и тупит глазадолу.
— Бедненькие! — сочувственно качает Нинкаголовою. — А я, знаете, я уж-жасно люблю трахаться! Такой кайф! Главный кайф насвете. Мне б вот запретили б или там, не дай, конечно, Бог, болезнь какая — я бы и жить не стала. Мы ведь все как в тюрьме. А, когдакончаешь, словно небо размыкаетсяю светю и ни смерти нету, ни одиночестваю
Монах бросает наНинку мгновенный, странный какой-то взгляд: испуганный, что ли, — и потупляется снова.
— Слушайте! авы что — вообще никогдане трахались? — то ли искренне, то ли очень наэто похоже поражается Нинка.

Козловский Евгений Антонович – Грех => читать книгу далее

Надеемся, что книга Грех автора Козловский Евгений Антонович вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Грех своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Козловский Евгений Антонович – Грех.

Ключевые слова страницы: Грех; Козловский Евгений Антонович, скачать, читать, книга и бесплатно