Домоседы

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Домоседы автора, которого зовут Рыбаков Вячеслав Михайлович. На сайте alted.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Домоседы в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Рыбаков Вячеслав Михайлович – Домоседы, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Домоседы равен 18.71 KB

Рыбаков Вячеслав Михайлович – Домоседы – скачать бесплатную электронную книгу

ДОМОСЕДЫ

– Опять спина, – опрометчиво пожаловался я, потирая поясницу и
невольно улыбаясь от боли. – Тянет, тянет…
– Уж молчал бы лучше, – ответила, повернувшись, жена. – Вчера опять
лекарство не принял. Что, скажешь – принял?
– Принял, не принял, – проворчал я. – Надоело.
– Подумать только, надоело. А мне твое нытье надоело. А мне надоело,
что ты одет, как зюзя. Хоть бы для сына подтянулся.
– Злая ты, – я опустил глаза и с привычным омерзением увидел свой
навалившийся на шорты, будто надутый живот.
Жена кивнула, как бы соглашаясь с моими словами, и вновь сквозь
сильную линзу уткнулась в свой фолиант, – ослепительный свет утра, бьющий
в распахнутые окна веранды, зацепился за серебряную искру в ее волосах, и
сердце мое буквально обвалилось.
– А у тебя еще волосок седой, – сказал я.
С девчоночьей стремительностью жена брызнула к зеркалу.
– Где? – она вертела головой и никак не могла его заметить. – Где?
– Да вот же, – сказал я, подходя, – не суетись.
– У, гадость, – пробормотала жена; голос ее был жалобный и какой-то
брезгливый. – Давай, что уж…
Я резко дернул и сдул ее волос со своей ладони – в солнечный сад, в
птичий гомон, в медленные, влажные вихри запахов, качающиеся над цветами.
Жена рассматривала прическу, глаза ее были печальными; я осторожно обнял
ее за плечи, и она, прерывисто вздохнув, отвернулась наконец от зеркала и
уткнулась лицом мне в грудь, – очень славная женщина и очень странная, но
– как я ее понимал!
– Спасибо, – сказала она сухо и отстранилась. – Глаз – алмаз. Чай
заваришь? Сынище, наверное, скоро встанет.
Я заварил свежий чай покрепче и вышел, как обычно, потрусить в холмах
перед завтраком; скоро шелестящие солнечными бликами сады остались справа,
слева потянулись, выгибаясь, отлогие травянистые склоны, все в кострах
диких маков; я уже различал впереди, над окаймлявшими стоянку кустами,
белую крышу машины сына; я миновал громадный старый тополь; вот лопнули
заросли последнего сада, встрепенулся ветер, и мне в лицо упал голубой
простор – и Эми, сидящая перед мольбертом у самого прибоя.
Наверное, я выглядел нелепо и гротескно; наверное, я топотал, как
носорог; она обернулась, сказала: “Доброе утро” – и, как все мы улыбались
друг другу, безвыездно живя на острове едва не три десятка лет, –
улыбнулась мне, эта странная и славная женщина, которую я, казалось, еще
совсем недавно так любил. Она страстно, исступленно искала красоты, – она
то писала стихи, то рисовала, то пыталась играть на скрипке или клавесине,
и всегда, сколько я ее помню, жалела о молодости: в двадцать пять – что ей
не восемнадцать, в сорок – что ей не двадцать пять; до сих пор я волок по
жизни хвост обессиливающей вины перед нею и перед женою, словно бы я
чего-то не сумел и не доделал, чем-то подвел и ту и другую.
– Доброе утро, – ответил я.
– Правда же? Чудесное! А к тебе мальчик прилетел?
– Залетел на денек.
– У тебя замечательный мальчик, – сообщила она мне и указала кистью
на машину: – Его?
– Его.
– Знаешь, – она смущенно улыбнулась, опуская глаза, – тебе это,
наверное, покажется прихотью, капризом одинокой старухи, выжившей из
ума… но, в конце концов, мы так давно и так хорошо дружим, что я могу
попросить тебя выполнить и каприз, ведь правда?
– Правда.
– Он мне очень мешает, этот гравилет. Просто давит отсюда, сбоку, –
такой мертвый, механический, навис тут… Понимаешь? Я не могу работать,
даже руки дрожат.
– Машина с вечера на этом месте. Ты не могла сесть подальше, Эми?
– Нет, в том-то и дело! Ты не понимаешь! Здесь именно та точка, точка
даосской перспективы, больше такой нет! Она уникальна, я искала ее с
весны, тысячи раз обошла весь берег…
Наверное, это была блажь.
– Ты не попросил бы сына переставить гравилет – хотя бы вон за те
тополя?
– Парень спит еще, – я пожал плечами и вдруг опрометчиво сказал: –
Сейчас я отгоню.
– Правда? – Эми восхищенно подалась из шезлонга ко мне. – Ты такой
добрый! И не думай, милый, это не блажь.
– Я знаю.
– Я буду очень тебе благодарна, очень. Я ведь понимаю – сегодня тебе
особенно не до меня, – она вздохнула, печально и покорно улыбаясь. – А
сколько, наверное, у твоей подруги радостей и хлопот!
Нечто выдуманное, привычно искусственное чудилось мне в каждом ее
слове – но нельзя же было ей не помочь, хотя я уж лет тридцать не водил
машину; я двинулся к гравилету, но Эми грустно сказала:
– А я… Ах. Я еще могу любить, но рожать – уже нет…
Я остановился. Все это звучало скорее претенциозно, нежели искренне,
скорее банально, нежели красиво, это годилось бы в двадцать лет, но не в
пятьдесят; мне было жаль эту женщину – но меня тошнило.
– В свое время ты мне говорила то же самое наоборот, – проговорил я.
– Любить – уже могу…
Она бессильно, чуть картинно выронила кисть, тронула уголки глаз
суставом указательного пальца.
– Я всегда… всегда знала, что этим испортила все, – пролепетала
она. – Только потому ты и позволил мне уйти… Сейчас я заплачу, – голос
ее и впрямь был полон слез. – Почему ты меня не заставил?
– Я его перегоню, – ответил я.
Гравилет был красив – стремительный, приземистый, жесткий; правда,
быть может, чересчур стремительный и жесткий для нашего острова с его
мягким ветром, мягким шелестом, мягкой лаской моря; возможно, это была и
не вполне блажь; так или иначе, я обязан был выполнить просьбу Эми, хотя
это, по-видимому, обещало оказаться более трудным, нежели я полагал
сначала.
Я коснулся колпака, и сердце мое сжалось, это было как наваждение –
непонятный, нестерпимый страх; я не в силах был поверить, что смогу
откинуть колпак, положить руки на пульт, повиснуть в воздушной пустоте…
но что тут было невероятного?.. но, может, все же лучше дождаться сына?..
но я оглянулся, и Эми помахала мне рукою… я был омерзителен себе, но не
мог перебороть внезапного ужаса – тогда, перестав бороться с ним, я просто
откинул колпак, просто положил руки на пульт, гравилет колыхнулся,
повинуясь истерической дрожи противоречивых моих команд; чувствуя, что еще
миг – и я не выдержу, я закричал и взмыл вверх; ума не приложу, как я не
врезался в тополя, я не видел, как миновал их; машина ударилась боком,
крутнулась, выбросив фонтан песка, замерла – хрипя, я вывалился наружу и
отполз подальше от накренившегося гравилета. Все же я справился. Со
стороны, вероятно, выглядело очень смешно, как я на четвереньках бежал к
воде, но меня никто не видел, и, поднявшись, на дрожащих ногах я вошел в
воду по грудь; вода меня спасла.
Блистающая синева безмятежно цвела медленными цветами облаков, море
переполнено было колеблющимся жидким светом. Казалось, мир поет; в тишине
отчетливо слышалась мерная, торжественная мелодия, напоминающая, быть
может, молитву жреца-солнцепоклонника, мага, иссохшего от мудрости и
горестного всезнания…
Я плеснул себе в лицо соленой водой.
…Обратный путь лежал почти через весь поселок, и на каждом шагу я
улыбался и здоровался, здоровался и улыбался; все мы знали здесь друг
друга, едва ли не пятьсот человек, которым для работы нужны только книги,
да письменный стол, да телетайп информатория, да холст, или, как мне,
синтезатор, – жители одного из многих поселков, рассыпанных на Земле
специально ради тех, кому для работы нужны лишь книги да письменный стол.
Я не смог бы теперь жить больше нигде.
Лишь дети навещали нас – дети, родившиеся здесь, но учившиеся, а
теперь и живущие, в том мире, который читал наши книги, слушал наши
симфонии, но занимался многим другим. Когда-то поселок напоминал громадный
детский сад…
Сын уже проснулся. С веранды слышался приглушенный разговор и
счастливый женский смех; стараясь двигаться беззвучно, я обогнул дом и по
наружной лестнице проник в свою комнату, потому что шорты действительно
следовало снять, прикрыть драные саднящие колени длинными брюками…
– Ну наконец-то, – сказала жена, с хозяйским удовлетворением,
рачительно отмечая изменения в моем туалете. – Мы уж тебя заждались.
– Простите, ребята, – покаянно сказал я. – Встретил Эми на стоянке.
– Ах, Эми, – значительно произнесла жена.
– Сидит, рисует. Представь, попросила перегнать машину со стоянки за
тополя – дескать, мешает композиции.
Сын широко улыбался.
– Ну и ты? – спросил он.
– С грехом пополам, – засмеялся я и вдруг понял, что сквозь улыбку он
смотрит на меня со смертельным беспокойством. Меня будто обожгло – он
знал!.. он что-то знал о моем кошмаре! – Чаю мне, чаю горяченького! – Я с
удовольствием и гордостью разглядывал его: он-то мог не стесняться, что на
нем лишь короткие шорты в облипочку и безрукавка, завязанная узлом на
узком мускулистом животе, – он был стройный, жесткий, как его гравилет,
глазастый – молодой; и ведь подумать только, какая-то четверть века
промахнула с той поры, как несмышленый и шустрый обезьяныш с хохотом
вцеплялся мне в волосы; какая-то четверть века; века. Века.
Мы завтракали и очень много смеялись. Внука хочу, с шутливой
требовательностью говорила жена, понял? Лучше двух. Сама дура была, родила
одного, таких дур на весь поселок раз-два и обчелся. Близняков давай,
уговор? Мам, думаешь, с девушками так легко разобраться? Их знаешь сколько
много? А Леночка, она ведь так тебе нравилась, даже гостить приезжали
вместе, целовались тут под каждым кустом… Не следовало ей говорить об
этом столь бестактно, – Лена, младшая дочь Рамона Мартинелли, месяцев пять
назад улетела на один из спутников Нептуна, и сын, навещавший нас за это
время четырежды, выглядел явно замкнутее, чем когда-либо прежде; мы
решили, что у них как-то не сладилось, и он переживает ее внезапный, едва
ли не демонстративный отлет; из-за фокуса Лены даже дружба наша с Рамоном
и Шурой, его женою, чуть не разладилась, но оказалось, что их принцесса и
с ними повела себя резко – записала лишь одно письмо перед отлетом,
коротенькое, минут на семь, и, даже не заехав попрощаться, с тех пор
вообще будто забыла о стариках. Знаешь, мам, ну просто невозможно выбрать.
Шейх, подыгрывая сыну, с удовольствием ворчала жена. Гарем ему подавай…
И все подкладывала мальчишке то ветчины, то пирожных, то пододвигалась к
нему вплотную, проверяя, не сквозит ли на него из окна. Я слушал их смех,
их разговор, и он непостижимым образом укладывался на мелодию,
подслушанную мною у мира сегодня; они словно бы пели, сами не подозревая
об этом. Самоходный очистной комплекс – это, мам, еще тот подарочек. Нет,
не по самому дну. Средиземное кончаем, осенью все звено перейдет в
Атлантику…
Было уже сильно за полдень, когда мы поднялись наконец из-за стола, и
тут сын спросил, есть ли у меня что-либо новое, а когда я кивнул, попросил
наиграть.
Наверное, это действительно была плохая соната. Я делал ее без
особого удовольствия, и играл теперь тоже без удовольствия, со смутным
беспокойством, не в силах понять, чего мне в ней недостает; она казалась
мне бегом на месте, рычанием мотора на холостом ходу – но это ощущение
безнадежной неподвижности было у меня от всей нашей жизни, в первую голову
– от самого себя; мне чудилось, будто я чего-то жду, долго и стойко, и
музыка лишь помогает мне скоротать время; я словно бы ехал куда-то и
должен же был наконец доехать, – я заглушал это чувство исступленным
метанием в невероятно сложном лабиринте кровяных вспышек и болезненных,
почти человеческих вскриков; я знал наверное, что никуда не приеду, и нет
никакого смысла в этом извилистом потоке организованного света и шума,
пусть даже его называют музыкой, – все равно молодой мужчина с цепким
взглядом и сильными руками, слушающий теперь меня, никогда больше не
ухватится за мои пальцы и не позовет в холмы ловить кузнечиков, и будет
прав, ибо его дела куда важнее моих; все равно мать этого мужчины никогда
не сможет меня уважать, и будет права, ибо с самого начала я оказался не в
силах вызвать в ней уважение; все равно ни одна женщина больше не скажет
мне “люблю”, и будет права, ибо я никогда не решусь позвать ее, боясь
очередной вины, боясь предать уже трех; все равно у меня не будет новых
друзей, ибо душа моя не способна создать ничего нового; эта скованность
собой, эта обреченность на себя доводили меня до исступления, мне хотелось
все взорвать, сжечь, и я давил на неподатливую педаль “крещендо” так, что
стрелки на шкалах трепетали подле ограничителей, – вот о чем я думал,
играя сыну свою сонату, и вот о чем я думал, когда ускользнули последние
отзвуки вибрирующего эха, погасли холодные мечущиеся огни и наступила
тишина.
– Такие цацки, – сказал я и откинулся в кресле.
– Потрясающе… Что-то итальянское, да?
– Верно, я немного стилизовал анданте. Заметно?
– Очень заметно, и очень чисто. Эти зеленые всплески – как кипарисы.
– Усек? – удовлетворенно хмыкнул я. – Знаешь, была даже мысль в
Италию слетать.
– И что же помешало? – спросил сын с улыбкой, но мне вновь почудилась
настороженность в его глазах.
– Да ничего. Не собрался просто. Собственно, что там делать? Про
пинии Рима все до меня написали.
– Действительно! – облегченно засмеялся он. – Респиги, да?
– Молодец. Память молодая… Так что, понравилось, что ли?
Он помедлил, прислушиваясь к себе.
– Пожалуй… Только зачем ты так шумишь?
Сердце мое сжалось.
– Все вокруг так… – я запнулся, подыскивая слово, – так
бессильно… не знаю. Хочется проломить все это, чтобы чувствовать себя
человеком. Вышло искусственно?
– Нет, очень мощно! Просто… приходишь домой усталый до одури, и
хочется чего-то нежного, без надрыва и штурма, чтобы, – он усмехнулся, –
чувствовать себя человеком.
Мы посмеялись. Потом я опрометчиво сказал:
– Я по характеру… ну, космонавт, что ли…
– Космонавт?! – он резко выпрямился в кресле, реакция его была куда
сильнее, чем можно было ожидать. Я замахал руками.
– В том смысле, что чего-то энергичного хочется. А жизнь вывернула
совсем на другую колею. На остров этот сладкий. Я тебе не рассказывал, как
подавал в Гагаринское?
– Нет, – медленно проговорил он.
– Стеснялся, наверное… Разумеется, не прошел. Но был такой грех в
ранней молодости. Бредил галактиками… Когда начались работы по фотонной
программе, чуть с ума не спрыгнул от вожделения, все сводки, до запятых,
помнил наизусть. А теперь, хоть убей, даже не знаю, чем они там занимаются
на Трансплутоне.
– Вот, значит, в чем дело, – с какой-то странной интонацией произнес
мой сын.
Стена меж нами только толще сделалась от моей болтовни; наверное, со
стороны я был смешной и жалкий; лучше бы сын зевал, скучал, не слушал, –
нет, он слушал внимательно, и что-то творилось в его душе, но мне чудилось
страшное: будто в каждом моем слове он слышит не тот смысл, который
пытаюсь высказать я, и каждое слово, которое он сам произносит, значит для
него совсем не то, что для меня, – мы были так далеки, что нам следовало
говорить лишь о пустяках.

Рыбаков Вячеслав Михайлович – Домоседы => читать книгу далее

Надеемся, что книга Домоседы автора Рыбаков Вячеслав Михайлович вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Домоседы своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Рыбаков Вячеслав Михайлович – Домоседы.

Ключевые слова страницы: Домоседы; Рыбаков Вячеслав Михайлович, скачать, читать, книга и бесплатно