На этой странице выложено литературное произведение Мегрэ и дело Наура автора, которого зовут Сименон Жорж. На сайте alted.ru вы можете или скачать бесплатно, или прочитать онлайн электронную книгу Сименон Жорж – Мегрэ и дело Наура.
Размер файла: 79.97 KB
Сименон Жорж – Мегрэ и дело Наура – скачать бесплатную электронную книгу
Комиссар Мегрэ –
Оригинал: Georges Simenon, “Maigret et l’affaire Nahour”, 1966
Жорж Сименон
«Мегрэ и дело Наура»
Глава 1
Мегрэ снилось, что он отбивается от невидимого злодея, трясущего его за плечо. Рука не подчинялась комиссару и казалась вялой, словно одеревеневшей.
— Кто это? — крикнул он, смутно сознавая всю бессмысленность вопроса. Да и произнес ли он вообще что-нибудь?
— Жюль!.. Телефон…
Сквозь сон он слышал какой-то звук, казавшийся ему угрожающим, и лишь спустя несколько мгновений осознал, что это телефонный звонок, а он лежит в постели, и жена тормошит его за плечо. Комиссар протянул руку к телефону, стараясь стряхнуть с себя сон. Мадам Мегрэ сидела на постели рядом с ним, лампа у изголовья светила неясным светом.
— Алло!
Он чуть было не повторил снова, словно во сне: «Кто это?».
— Мегрэ?.. Говорит Пардон…
Комиссар бросил взгляд на будильник, стоявший на ночном столике жены. Половина второго. С традиционного ужина у Пардонов они вернулись в начале двенадцатого. В этот раз гвоздем вечера была фаршированная баранья лопатка.
— Да… Я слушаю…
— Извините, что я разбудил вас. Но только что в моем доме произошло неприятное происшествие, и мне кажется, оно входит в вашу компетенцию…
Больше десяти лет Мегрэ и Пардоны дружили семьями, но тем не менее обоим мужчинам никогда не приходила в голову мысль обращаться друг к другу на «ты».
— Я вас слушаю, Пардон… Продолжайте…
Голос на другом конце провода был встревоженным и одновременно смущенным.
— Думаю, вам стоило бы приехать… Вы бы лучше поняли ситуацию…
— Надеюсь, несчастья не случилось?
Пардон запнулся.
— Нет… Не совсем так, но…
— С женой все в порядке?
— Да… Она готовит для нас с вами кофе.
Мадам Мегрэ пыталась по репликам мужа понять, что произошло, и вопросительно смотрела на него…
— Я сейчас буду…
Мегрэ повесил трубку. Теперь он окончательно проснулся, и на его лице появилась тревога. Впервые доктор Пардон звонил ему в такое время, и комиссар, который хорошо знал врача, понял, что случилось что-то серьезное.
— В чем дело? — произнесла мадам Мегрэ.
— Не знаю… Я нужен Пардону… Кажется, у него есть основания, чтобы я приехал…
— Весь вечер он был очень весел… И его жена тоже… Мы говорили об их дочери и зяте, о поездке на Балеарские острова, которую они планируют на будущее лето…
Слушал ли ее Мегрэ? Встревоженный, он одевался, пытаясь догадаться, чем был вызван ночной звонок доктора Пардона.
— Я приготовлю тебе кофе…
— Не стоит… Мадам Пардон как раз этим занимается…
— Вызвать такси?
— Не надо. Погода отвратительная, машина приедет не раньше, чем через полчаса…
Наступило 14 января, пятница. Весь день в Париже температура была ниже двенадцати градусов. Снег, наваливший за последние дни, настолько смерзся, что его невозможно было убирать, и, несмотря на рассыпанную по тротуарам соль, повсюду оставались островки льда, на которых поскальзывались прохожие.
— Не забудь свой теплый шарф…
Этот шарф из плотной шерсти связала мадам Мегрэ, и он еще ни разу не надевал его.
— Может быть, мне пойти с тобой?
— Зачем?
Ей не нравилось, что он уходит один в такую ночь. Возвращаясь домой от Пардонов, они шли осторожно, глядя под ноги, и все же Мегрэ поскользнулся и упал на углу улицы Шемен-Вер. Некоторое время он сидел на земле, ошеломленный и какой-то пристыженный.
— Ты не ушибся?
— Нет… Я просто не ожидал, что упаду…
Он отказался от ее помощи, сам поднялся и не захотел, чтобы она взяла его под руку.
— Не стоит, а то мы упадем оба…
Теперь она проводила его до двери, поцеловала, прошептала:
— Будь осторожен…
Она не закрывала дверь до тех пор, пока Мегрэ не спустился на первый этаж. Он не пошел по улице Шемен-Вер, а предпочел сделать небольшой крюк, направляясь от бульвара Ришар-Ленуар к бульвару Вольтера, где жили супруги Пардон.
Он двигался медленно. Были слышны только его шаги. На улицах ни такси, ни машин. Париж казался вымершим, и Мегрэ вспоминал, что он видел его таким, парализованным от холода, всего два или три раза в своей жизни.
Однако по бульвару Вольтера, со стороны площади Республики, медленно катил грузовик, рабочие разбрасывали с него лопатами соль по тротуару.
Свет горел лишь в квартире Пардонов, все окна соседних домов были темны. Мегрэ показалось, что он видит за шторами чей-то силуэт, и когда он добрался до двери, та открылась прежде, чем комиссар успел позвонить.
— Еще раз извините меня, Мегрэ…
На докторе Пардоне был тот же самый темно-синий костюм, в котором он был за ужином.
— Я попал в затруднительное положение и не знаю, что мне теперь делать…
В лифте комиссар заметил, что лицо врача осунулось.
— Вы не ложились?
Пардон, смущаясь, объяснил:
— Когда вы ушли, я еще не хотел спать и принялся заполнять регистрационные карточки…
Иными словами, несмотря на занятость по работе, он не хотел переносить традиционный ужин на другой день.
На этот раз супруги Мегрэ засиделись у них дольше обычного. Разговор в основном шел об отпуске, и Пардон заметил, что его пациенты после отдыха выглядят более уставшими.
Они прошли через комнату для посетителей, где горела лишь небольшая лампа, и вместо того, чтобы направиться в гостиную, свернули в кабинет Пардона.
Мадам Пардон появилась сразу же, принеся на подносе две чашки, кофейник и сахарницу.
— Прошу извинить, что не одета… Но я уже ухожу, мужу нужно поговорить с вами
На ней был светло-голубой халат, накинутый на ночную рубашку, и тапочки без задников на босу ногу.
— Муж не хотел вас беспокоить… Это я настояла, и если я не права, прошу меня простить.
Она налила им кофе и направилась к двери.
— Я не смогу заснуть, пока вы не закончите, так что не стесняйтесь, если что-нибудь понадобится… Вы не хотите есть, Мегрэ?
— Я слишком хорошо поужинал, чтобы успеть проголодаться…
— Ты тоже не хочешь?
— Спасибо.
Дверь комнаты, где Пардон осматривал своих пациентов, была открыта. Посередине ее стояла высокая кушетка, покрытая белой простыней, испачканной кровью. Большие пятна крови Мегрэ заметил и на зеленом линолеуме.
— Присаживайтесь… Выпейте сначала кофе — Пардон указал на груду бумаг и карточек на своем столе.
— Видите ли… Людям не приходит в голову, что помимо консультаций и визитов мы должны выполнять еще эту бюрократическую работу… Часто приходится выезжать по срочным вызовам, постоянно откладываешь писанину на потом, и в один прекрасный день оказывается, что просто тонешь в бумагах… Я рассчитывал уделить этому занятию два или три часа…
А ведь Пардон начинал визиты в восемь, а с десяти приступал к приему больных в своем кабинете. Квартал Пикпюс не принадлежал к разряду богатых. Здесь жили малообеспеченные люди, и нередко в приемной собиралось до пятнадцати человек одновременно. можно перечислить по пальцам те традиционные ужины, во время которых Пардона не вызывали бы по телефону и он не отлучался бы на час, а то и больше.
— Я погрузился в эти бумаги… Моя жена спала… Было очень тихо, и я даже вздрогнул, когда раздался звонок в квартиру… Открыв дверь, я увидел мужчину и женщину, которые произвели на меня странное впечатление…
— Почему?
— Прежде всего потому, что я их не знал, а ведь среди ночи меня обычно беспокоят лишь мои постоянные клиенты, и только те, у которых нет телефона…
— Понимаю…
— Еще мне показалось, что они живут не в этом квартале. На женщине была шуба из морской выдры и такая же шапка. Случилось так, что моя жена, листая два дня назад журнал мод, вдруг сказала: «Когда ты надумаешь подарить мне шубу, выбирай не норковую, а из морской выдры. Норку носят все, а вот выдра…»
Остальное я тогда не дослушал, но вспомнил об этих словах, когда, открыв дверь, с удивлением обнаружил их. Мужчина тоже был одет не так, как одеваются на бульваре Вольтера.
Он спросил с легким акцентом:
«Доктор Пардон?»
«Да, это я.»
«Эту даму только что ранили, и я хотел бы, чтобы вы ее осмотрели».
«Как вы узнали мой адрес?»
«Нам дала его какая-то пожилая женщина, проходившая по бульвару Вольтера… Полагаю, одна из ваших клиенток…»
Женщина, очень бледная, казалось, вот-вот потеряет сознание. Она бессмысленно смотрела на меня, прижав руки к груди.
«Я думаю, вам нужно поторопиться, доктор», — сказал мужчина, снимая перчатки. «Что за ранение?» Я повернулся к женщине, яркой блондинке, на вид ей не было тридцати.
«Снимите шубу…»
Она молча сбросила шубку, и я увидел, что ее соломенного цвета платье до пояса пропитано кровью.
Вот, взгляните на это пятно крови возле моего стола на том месте, где она стояла.
Я провел ее в кабинет и попросил снять платье, предложив свою помощь. Она покачала головой и разделась самостоятельно.
Мужчина не пошел с нами, но дверь между двумя комнатами оставалась открытой, и он продолжал говорить со мной, или, вернее, отвечать мне. Я надел халат. Вымыл руки. Женщина неподвижно лежала на животе, не издавая ни единого звука.
— Который был час? — спросил Мегрэ, закуривший свою первую трубку с тех пор, как Пардон позвонил ему.
— Я посмотрел на часы, когда раздался звонок. Было десять минут второго. Все это произошло очень быстро, гораздо быстрее, чем я рассказываю.
Я промыл рану, остановил кровотечение и только тогда задумался о том, что же происходит. На первый взгляд, рана казалась не слишком тяжелой, хотя кровь еще сочилась.
Продолжая заниматься раной, я попросил мужчину рассказать, что произошло.
«Я шел по бульвару Вольтера, в ста метрах отсюда, эта женщина шла впереди…»
«Не будете же вы утверждать, что она поскользнулась?»
«Я удивился, увидев ее на улице одну в такой час, и замедлил шаг с тем, чтобы она не подумала, что я иду за ней… И тогда я услышал, как приближается какая-то машина…»
Пардон прервал рассказ, чтобы допить кофе и налить себе вторую чашку.
— Вам тоже?
— С удовольствием…
Мегрэ одолевала сонливость, у него пощипывало переносицу, и он чувствовал, как начинается насморк. Десять его сотрудников свалил грипп, это осложнило работу в последние дни.
— Я стараюсь как можно более точно передать вам наш разговор, но не могу поручиться за каждое слово… Я обнаружил, что между третьим и четвертым ребром рана более глубокая, при ее обработке что-то упало на пол, причем я не сразу обратил на это внимание.
— Пуля?
— Подождите…
Мужчина в соседней комнате продолжал свой рассказ:
«Поравнявшись с дамой, машина притормозила, хотя и до этого ехала не быстро. Я увидел, как из открытого окошка высунулась рука…»
Мегрэ прервал врача:
— Из передней или из задней дверцы?
— Он мне этого не сказал, и у меня даже в мыслях не было спросить его… Не забывайте, что я фактически делал операцию… Мне приходилось заниматься этим в экстренных случаях, но я не хирург по специальности, и вся эта история мне казалась странной… Что меня удивляло больше всего, так это полное молчание пациентки…
Мужчина же продолжал:
«Я услышал звук выстрела и увидел, как женщина пошатнулась, попыталась уцепиться за стену дома, затем у нее подкосились колени, и она медленно осела в снег…
Машина набрала скорость и исчезла… Я бросился к женщине и увидел, что она жива. Ей удалось самостоятельно, хотя и держась за меня, подняться на ноги… Я спросил ее, не ранена ли она, и она молча кивнула.»
«Она и с вами не разговаривала?»
«Нет… Я не знал, что делать… Я оглядывался вокруг, надеясь найти кого-нибудь в помощь… Проходила пожилая женщина, я спросил у нее, где можно найти врача… Она указала на ваш дом и назвала фамилию…»
Пардон замолчал и глядел на Мегрэ с видом провинившегося ребенка.
Тогда комиссар спросил:
— Этому человеку не пришло в голову отвезти ее в больницу?
— Вот и я сказал ему, что мы находимся в двух шагах от больницы Сент-Антуан. А он лишь прошептал: «Я этого не знал.»
— Он, видно, не знал и того, что главный комиссариат квартала находится в ста метрах отсюда?
— Наверное… Я был в затруднительном положении… Знаю, что я не имел права оказывать помощь, не предупредив тотчас же полицию, ведь речь шла об огнестрельном ранении. Но с другой стороны, я ведь уже начал операцию… Я сказал себе: «Окажу ей первую помощь и, как только закончу, сразу же вызову санитарную машину…»
«Вместо окровавленной одежды я могу дать вам купальный халат,» — предложил я.
Она вновь покачала головой и через несколько секунд уже самостоятельно надела комбинацию, платье, а затем вышла в мой кабинет к мужчине, который ее привел.
Я сказал им обоим:
«Присаживайтесь… Через минуту я освобожусь…»
Мне нужно было снять резиновые перчатки, испачканный халат и закрыть пробками пузырьки с лекарствами.
«Я должен записать ваши имена и адреса… Если вы предпочитаете лечиться не в больнице, а в какой-нибудь частной клинике, скажите мне, и я сделаю все необходимое…»
Мэгре уже понял, что произошло дальше:
— Как долго вы занимались своими делами?
— Трудно сказать… Помню, я поднял пулю, упавшую на пол во время операции, затем бросил в корзину использованную вату и бинты… Наверное, две или три минуты… По-прежнему продолжая беседовать с ними, я подошел к двери и увидел, что в моем кабинете никого нет…
Сначала я бросился в прихожую, потом выбежал на лестничную площадку… Не услышав ни шума спускающегося лифта, ни шагов по лестнице, я вернулся в кабинет и посмотрел в окно, но не мог разглядеть тротуара у дома…
Именно в этот момент я услышал, как тронулась с места какая-то машина… Судя по звуку, это был мощный спортивный автомобиль.. Когда я открыл окно, то увидел, что бульвар Вольтера пуст, и только со стороны площади Республики движется грузовик, разбрасывающий соль, да вдалеке шел одинокий прохожий…
Если не считать самых близких своих сотрудников — таких, как Люка, Жанвье, Торранс, и недавно принятого Лапуэнта, к которым Мегрэ испытывал чувство искренней привязанности, — комиссар дружил лишь с доктором Пардоном.
Оба они, будучи в сущности ровесниками, ежедневно занимались тем, что лечили болезни — людей и общества, и поэтому их взгляды на жизнь во многом совпадали.
Они могли после своих традиционных ужинов, устраиваемых то на бульваре Ришар-Ленуар, то на бульваре Вольтера, часами беседовать, совсем не замечая времени, и приходили к одним и тем же выводам — так был схож их жизненный опыт. Не уважение ли, которое каждый испытывал по отношению к другому, мешало им перейти на «ты»?
В эту ночь, несмотря на царившие в кабинете врача тишину и покой, они не чувствовали себя так непринужденно, как за улейном. Возможно, это объяснялось тем, что случай впервые столкнул старых друзей на почве их профессиональных интересов.
Доктор, выглядевший смущенным, говорил быстрее обычного, и чувствовалось, что он желает поскорее доказать свои благие намерения, как если бы его допрашивали на совете коллегии адвокатов. Мегрэ, со своей стороны, не решался задавать слишком много вопросов, выбирая после некоторого колебания лишь те, которые казались ему неизбежными.
— Скажите, Пардон, в самом начале вы говорили, что мужчина и женщина, как вам показалось, не проживают в этом квартале.
Доктор пробовал объяснить:
— Моя клиентура — это лавочники, ремесленники и небогатые люди. Я не какое-нибудь светило, а всего лишь тот, кому приходится по двадцать раз на дню преодолевать пять или шесть этажей в домах без лифта, таская с собой сумку с инструментами. На этом бульваре есть дома, где живут зажиточные люди, но я никогда не видел здесь кого-нибудь, кто был бы похож на моих недавних посетителей…
Хотя женщина и не произнесла ни одного слова, у меня сложилось впечатление, что она иностранка… У нее черты типичной северянки: молочной белизны лицо, белокурые волосы, которые редко можно увидеть в Париже, да и то разве что крашеные, но это не тот случай… Судя по ее груди, я могу полагать, что она родила по меньшей мере одного ребенка и кормила его своим молоком…
— Не было ли у нее какой-нибудь особой приметы?
— Нет… Хотя, подождите… Шрам, длиной около двух сантиметров, идущий от левого глаза в направлении уха… Я его заметил потому, что он имел форму гусиной лапки, а на молодом лице это выглядит довольно пикантно…
— Вы думаете, она молчала умышленно?
— Уверен, что это было так… Я видел их на лестничной площадке и в своем кабинете и думаю, что они знали друг друга, притом очень близко. Возможно, я скажу глупость… Мне кажется, что существует нечто неуловимое, объединяющее истинно влюбленных, и что эта связь чувствуется даже тогда, когда они не смотрят друг на друга…
— Расскажите мне, как выглядел он.
— Его я видел совсем недолго, он не снимал пальто из мягкой ворсистой ткани…
— На нем была шляпа?
— Нет. Он был с непокрытой головой. У него черные волосы, лицо с тонкими чертами, загорелая кожа, карие глаза… Я дал бы ему двадцать пять-двадцать шесть лет, и, судя по манере говорить, по его поведению, одежде, я сказал бы, что он всегда вращался среди привилегированных людей… Красивый парень, с виду нежный, немного меланхоличный… Вероятно, он испанец или из Южной Америки… Что мне теперь делать?.. Не зная их имен, я не могу заполнить на них медицинскую карточку… Да и, очевидно, речь идет о преступлении…
— Вы поверили тому, что рассказал вам мужчина?
— В тот момент я просто не задумывался над тем, что он говорил… И только потом, когда обнаружил, что они исчезли, объяснения мужчины показались мне странными…
Мегрэ внимательно рассматривал пулю.
— Стреляли, вероятно, из пистолета калибра 6,35… Это оружие опасно лишь при выстреле с близкого расстояния и не отличается большой точностью…
— Это и объясняет характер ранения… До того, как пуля засела между двумя ребрами, она наискось прошила спину, сорвала кожу, оставив след в несколько сантиметров…
— Далеко ли могла уйти женщина в таком состоянии?
— Не могу сказать определенно, не исключено, что, прежде чем добраться сюда, она приняла какое-нибудь болеутоляющее средство. Женщина совсем не реагировала на боль, а ведь именно наружные раны обычно бывают самыми болезненными…
— Послушайте, Пардон, — пробормотал Мегрэ, вставая со стула. — Я постараюсь заняться этой парой. Завтра утром пришлите мне свои письменные объяснения о случившемся и повторите в них все, что вы только что рассказали…
— У меня будут неприятности?
— Вы обязаны оказывать помощь каждому, если его жизнь в опасности. Разве не так?
Мегрэ снова закурил трубку, потом надел перчатки, шляпу.
— Я буду держать вас в курсе.
На улице по-прежнему царил ледяной холод, и, пристально глядя на снег у стен домов, Мегрэ прошел метров сто, но не обнаружил ни пятен крови, ни каких-либо следов падения. Затем, вернувшись назад, он пересек площадь Леона Блюма и вошел в полицейский участок, разместившийся на первом этаже мэрии.
Бригадира Демари, дежурившего в эту ночь, он знал давно.
— Привет, Демари…
Удивленный появлением шефа из уголовной полиции, тот поднялся со смущенным видом, отложив книжку комиксов.
— Привет, Лувель…
Сержант Лувель варил кофе на спиртовке.
— Скажите-ка мне, вы слышали что-нибудь приблизительно час назад?
— Нет, господин дивизионный…
— Что-то вроде выстрелов, в сотне метров отсюда…
— Ничего…
— Между часом и часом десятью…
— С какой стороны?
— Со стороны бульвара Вольтера, в направлении площади Республики.
— Незадолго перед тем отсюда направился патруль, сержанты Матис и Бернье. Они шли по бульвару Вольтера и, должно быть, спустились по нему до улицы Амело…
— Где находится патруль в настоящий момент?
Бригадир бросил взгляд на электрические часы.
— Где-то в районе площади Бастилии, если уже не на улице Рокет. Они вернутся в три… Вы хотите, чтобы мы попытались связаться с ними?
— Нет, не нужно… Вызовите для меня такси… Когда вернется патруль, позвоните мне на набережную Орфевр.
Пришлось звонить два или три раза, прежде чем нашлась свободная машина. Затем Мегрэ набрал номер своего домашнего телефона.
— Не волнуйся, если я вернусь только под утро… Сейчас я в комиссариате квартала… Мне вызвали такси… Да нет же!.. Они ни при чем во всей этой истории… Но я должен заняться расследованием уже сейчас… Нет, я не падал… Пока…
Такси обогнало грузовик с солью, двигавшийся со скоростью пешехода, и лишь три легковые машины встретились по пути на набережную Орфевр, где стоявший перед воротами часовой казался застывшим от холода.
Поднявшись наверх, Мегрэ разыскал Люка, в эту ночь дежурившего вместе с инспекторами Жюсье и Лурти. Больше во всем здании никого не было.
— Добрый вечер, ребята… Для начала обзвоните все больницы и все частные клиники Парижа… Я хотел бы знать, не обращались ли туда этой ночью после половины второго мужчина и женщина… Возможно, что обратилась за помощью лишь женщина, раненая в спину… Вот как они выглядели…
Он старался повторить все, что ему рассказал Пардон.
— Начните с кварталов в восточной части города…
Трое полицейских устремились к телефонам, а Мегрэ вошел в свой кабинет, включил свет, снял пальто и толстый вязаный шарф. Он не верил в историю с выстрелом, раздавшимся из проезжавшей вдоль тротуара легковой машины. К этому приему прибегают лишь профессиональные преступники, а Мегрэ никогда не видел, чтобы кто-нибудь из них был вооружен пистолетом калибра 6,35. Кроме того, стреляли один раз, что довольно редко бывало при нападениях из автомобиля.
Как и Пардон, он был убежден, что мужчина и женщина знали друг друга. Доказательством служило их внезапное исчезновение, когда они, словно сообщники, воспользовались тем, что врач на пару минут задержался в своем кабинете.
Мегрэ вернулся к трем полицейским, которые заканчивали звонить по телефонам.
— Ничего не обнаружили?
— Ничего, шеф…
Он сам позвонил на дежурный полицейский пост.
— Вам не звонили около часа ночи? Не было сообщений о выстреле?
— Минутку… Я спрошу у коллег…
Через какое-то время последовал ответ:
— Есть сообщение о драке и ножевом ранении в ресторане на бульваре Порт д’Итали… Вызовы скорой помощи в связи с переломами рук и ног при падении… Теперь, когда все разошлись по домам, вызовов становится меньше, но все равно звонят каждые десять минут…
Едва он положил трубку, как его позвал Люка:
— Вам звонят, шеф…
Это был Демари из комиссариата одиннадцатого квартала.
— Патруль только что возвратился… Матис и Бернье не видели ничего необычного и сообщают лишь о нескольких случаях падения из-за гололедицы… Да, Матис также заметил «альфу-ромео» красного цвета, стоявшую напротив дома 76—6 по бульвару Вольтера, он даже сказал своему приятелю: «Вот бы нам эту машину на время дежурства…»
— Который был час?
— Между пятью и десятью минутами второго. Матис машинально провел рукой по капоту и почувствовал, что он еще теплый.
Это означало, что те двое только что вошли в здание, где в час десять позвонили врачу.
Как им удалось узнать адрес Пардона? Матис на вопрос Мегрэ ответил, что никакой пожилой женщины не заметил, хотя и прошел по всему бульвару.
— Откуда появилась эта пара? Почему они остановились именно на бульваре Вольтера, как раз напротив полицейского комиссариата?
Оповещать полицейские радиомашины было уже поздно, красный автомобиль имел достаточно времени, чтобы оказаться где угодно.
Мегрэ что-то невнятно бормотал, хмуря брови и выпуская дым из трубки, а Люка пытался понять, что он бурчит себе под нос…
— Иностранцы… испанского типа… женщина ничего не говорила… потому что не знала французского языка?.. Выглядит, как северянка… но почему бульвар Вольтера и почему Пардон?..
Это больше всего сбивало его с толку. Если они жили в Париже, то почти наверняка в богатых кварталах, да и врача можно найти чуть ли не на каждой улице… Если в женщину стреляли в каком-нибудь доме, то почему не вызвать врача, вместо того чтобы тащить раненую по улицам да еще по морозу?
А если они в Париже проездом и остановились в каком-нибудь отеле?.. Это маловероятно… Там звук выстрела редко остается незамеченным…
— Что ты на меня так смотришь? — внезапно спросил он Люка. Казалось, присутствие инспектора он обнаружил только сейчас.
— Жду ваших указаний.
— Ты думаешь, я знаю, что надо делать?
Он усмехнулся собственной беспомощности.
— Все эти россказни не выдерживают никакой критики, и хотел бы я знать, за какой конец ухватиться, чтобы все распутать. Не говоря уже о том, что меня разбудил телефонный звонок в самый разгар какого-то кошмарного сна.
— Хотите кофе?
— Меня только что им угощали… Какой-то тип, испанец с виду, и женщина с наружностью северянки звонят во втором часу в дверь моего друга Пардона…
С хмурым видом рассказывая о происшедшем, он раскрывал слабые стороны этой истории.
— Выстрел был сделан не в гостинице. И не на улице. Тогда выходит, что стреляли в квартире или в частном доме…
— Вы полагаете, что они муж и жена?
— У меня сложилось впечатление, я даже не могу сказать почему, что они не женаты. Если бы они вызвали своего врача, при условии, что он у них есть, тот был бы обязан сообщить в полицию…
То, что выбор пал на Пардона, рядового квартального врача, удивляло Мегрэ больше всего. Может быть, они случайно нашли его имя в справочнике?
— Женщины нет ни в больницах, ни в клиниках… Пардон предложил ей купальный халат своей жены, ведь ее платье было насквозь пропитано кровью… Но она предпочла вновь надеть его… Почему?..
Люка только хотел что-то сказать, как комиссар уже сам ответил на собственный вопрос.
— Потому что они намеревались сбежать… Рассуждение, согласен, не самое блестящее, но оно верно…
— По большей части дорог проехать практически невозможно… Тем более с раненой в машине…
— Я думал об этом… Вызови мне по телефону Бреукера из Орли… Если его нет, соедини с его придурковатым заместителем, я все время забываю его фамилию…
Бреукер, уроженец Эльзаса, сохранивший свой акцент, занимал в аэропорту пост специального комиссара. Он не дежурил, и в телефонной трубке прозвучало:
— Заместитель комиссара Маратье…
— С вами говорит Мегрэ, — проворчал комиссар, которого раздражал надменный голос собеседника.
— Чем могу быть полезен, господин дивизионный?
— Я еще пока сам не знаю… Сколько вылетов за границу у вас было за последние два с половиной часа?
— Только два… Один в Амстердам, другой в Индию через Ковентри… Сорок минут назад вылеты прекратились из-за обледенения взлетно-посадочной полосы…
— Далеко ли от вас находится стоянка автомашин?
— Не очень, но из-за гололеда пройти пешком нелегко.
— Тем не менее, будьте любезны, сходите туда и посмотрите, есть ли там красная «альфа-ромео»…
— Вы не можете назвать ее номер?
— Нет. На вашей стоянке в такое время не должно быть много машин марки «альфа-ромео» красного цвета… Если она находится там, то спросите у инспекторов, проверяющих паспорта, проходила ли через контроль пара, приметы которой таковы…
И он повторил то, что уже рассказывал Люка и двум другим сотрудникам.
— Позвоните мне сразу после этого на набережную Орфевр.
Положив трубку, Мегрэ пожал плечами и добавил, повернувшись к Люка:
— Как знать, может быть, им удастся что-то найти…
Это было довольно странное расследование, и комиссар как будто не принимал его полностью всерьез, он занимался им, словно решал кроссворд.
— Маратье, должно быть, вне себя, — заметил Люка. — Его, всегда одетого с иголочки и напускающего на себя вид большого начальника, отправили шлепать по снегу…
Прошло минут двадцать, и телефон зазвонил. Мегрэ, повернувшись в сторону, проговорил:
— Говорит заместитель комиссара Маратье… И, действительно, это было первое, что он услышал в трубке.
— Ну, как с красной машиной?
— На стоянке есть какая-то красная «альфа-ромео», и, судя по номерам, она из парижского района…
— Закрыта на ключ?
— Да… Пара, отвечающая приметам, которые вы мне продиктовали, села в три часа десять минут на самолет, вылетевший в Амстердам…
— У вас есть их фамилии?
— Инспектор, который ими занимался, не помнит имен. Ему запомнилось только, что у мужчины был колумбийский паспорт, а у женщины голландский… В обоих документах было много виз и печатей…
— В котором часу они должны прибыть в Амстердам?
— Если самолет не задержится в пути и посадочная полоса в хорошем состоянии, они приземлятся в четыре семнадцать.
Было четыре двадцать две. Вероятно, пара уже проходила паспортный и таможенный контроль. Во всяком случае, сейчас, учитывая ситуацию, Мегрэ не мог позволить себе прямо обратиться в полицию голландского аэропорта.
— Ну что, шеф? Что мне делать? — спросил Люка.
— Ничего. Будешь ждать сменщика. Что касается меня, я пойду спать. Спокойной ночи, ребята… Да, может быть, кто-то из вас отвезет меня домой?
Полчаса спустя он крепко спал рядом со своей женой.
Глава 2
Есть дела, которые сразу же становятся сенсацией, и о них громкими заголовками сообщают газеты. Другие же, с виду заурядные, удостаиваются лишь трех-четырех строчек в отделе хроники, и только потом обнаруживается, что за этим, как казалось, простым событием, крылась настоящая драма, овеянная тайной.
Мегрэ завтракал, сидя возле окна напротив жены. Часы показывали половину девятого, но утро было таким тусклым, что пришлось зажечь свет. Комиссар не выспался и чувствовал ломоту во всем теле, голова была тяжелой, в ней роились какие-то неясные мысли.
Края оконных стекол заиндевели, и, глядя на них, он вспомнил, как в детстве ему нравилось рисовать на морозном стекле, он как бы вновь испытал это странное ощущение, приятное и болезненное одновременно, когда тонкие пластинки льда попадали под ногти.
После трех холодных дней потеплело, шел снег, и с трудом можно было рассмотреть в окно стоящие на другой стороне бульвара дома и складские помещения.
— Ты не очень устал?
— Еще чашечку кофе, и я окончательно приду в себя.
Невольно он пытался представить эту пару элегантных иностранцев, бог весть откуда появившихся в кабинете скромного квартального врача. Пардон сразу же почувствовал, что они принадлежали к другому миру, отличному от мира его и Мегрэ, от квартала Пикпюс, где они оба жили.
Много раз комиссару приходилось заниматься людьми подобного рода, которые непринужденно чувствуют себя как в Лондоне, так в Нью-Йорке и Риме, садятся в самолет, как другие в вагон метро, останавливаются в роскошных гостиницах, и в какой бы стране это ни происходило, они сохраняют прежние привычки и встречают друзей, с которыми как бы создают некое своеобразное международное сообщество.
Принадлежность к нему определяется не только тугим кошельком. Такие люди ведут определенный образ жизни, имеют свою манеру поведения, даже мораль, отличающуюся от морали простых смертных.
Мегрэ никогда не чувствовал себя непринужденно в их присутствии, и ему трудно было справиться с раздражением, которое можно было принять за чувство зависти.
— О чем ты думаешь?
— Ни о чем.
Казалось, он действительно ни о чем не думал. В голове у него возникали неясные мысли, и он вздрогнул, услышав телефонный звонок. Было уже без десяти минут девять, и он собирался подняться из-за стола, чтобы надеть пальто.
— Алло!..
— Это Люка — Люка, который должен был уйти с дежурства в девять часов.
— Мне только что позвонил комиссар Маникль из четырнадцатого округа… Прошлой ночью в небольшом частном доме на авеню Парк-Монсури убит человек… Некий Наур, ливанец… Приходящая служанка обнаружила его в восемь часов…
— Лапуэнт пришел?
— Я, кажется, слышу его шаги в коридоре… Минутку… Да… Это действительно он…
— Скажи ему, чтобы заехал за мной… Сообщи Маниклю, что я постараюсь приехать как можно скорее… А ты иди спать…
— Спасибо, шеф…
Мегрэ повторил вполголоса:
— Наур… Наур…
Еще один иностранец. Этой ночью — голландка и колумбиец. Теперь Наур с Ближнего Востока.
— Что, новое дело? — спросила его жена.
— Преступление на авеню Парк-Монсури…
Он обмотал толстым шарфом шею, надел пальто и взял в руки шляпу.
— Разве Лапуэнт не поднимется сюда?
— Мне нужно несколько минут подышать свежим воздухом…
Лапуэнт ждал его перед домом. Мегрэ уселся в маленькую черную машину.
— У тебя есть точный адрес?
— Да, шеф. Это последний дом перед парком, он окружен садом… Кажется, вам не удалось выспаться этой ночью…
Машины двигались медленно, с трудом. Несколько автомобилей занесло, и они остановились поперек улицы, прохожие шли с большой осторожностью. Сена, по которой медленно плыла шуга, отливала темно-зеленым цветом.
Они остановились у дома с громадными окнами на первом этаже. Здание было построено, видимо, в конце двадцатых годов, когда в некоторых районах Парижа, главным образом в Отей и на Монпарнасе, вырос целый ряд домов, похожих на этот.
Полицейский, расхаживавший взад и вперед, отдал честь комиссару и открыл перед ним железную дверцу, ведущую в небольшой сад.
Мегрэ и Лапуэнт, пройдя по аллее, поднялись по ступенькам на крыльцо и встретили второго полицейского, который провел их в гостиную.
Маникль находился там с одним из своих инспекторов. Это был небольшого роста сухощавый человек с усами, которого Мегрэ знал вот уже лет двадцать. Они пожали друг другу руки, и комиссар полиции указал на тело, распростертое на полу позади письменного стола красного дерева.
— Служанка, некая Луиза Воден, вызвала нас по телефону в восемь часов пять минут. Ее рабочий день начинается в восемь утра. Она живет в двух шагах отсюда.
— Кто он, Наур?
— Феликс Наур, сорока двух лет, гражданин Ливана, профессии не имеет. Вот уже шесть месяцев как поселился в этом доме, он снимает его со всей обстановкой у художника, который уехал в Соединенные Штаты…
В комнате было очень жарко, несмотря на огромные окна, наполовину покрытые изморозью, как и в квартире Мегрэ на бульваре Ришар-Ленуар.
— Когда вы приехали, шторы были открыты?
— Нет, задернуты… Эти плотные шторы с подкладкой из фетра не позволяют холоду проникать в комнату.
— Врач приехал?
— Квартальный врач только что заходил и подтвердил факт смерти, которая и без того очевидна… Я вызвал судебно-медицинского эксперта, жду его и представителя прокуратуры с минуты на минуту…
Мегрэ повернулся к Лапуэнту.
— Позвони-ка Моэрсу, пусть сейчас же приедет со своими людьми… Нет, не отсюда… Здесь на телефонных трубках могут быть отпечатки пальцев… Поищи какое-нибудь кафе или автомат поблизости.
Он снял пальто, затем шарф, так как после почти бессонной ночи от стоявшей в комнате жары у него кружилась голова.
Комната была просторной. Пол покрывал светло-голубой ковер, а мебель, хотя и разного стиля, была дорогой и подобрана со вкусом.
Обходя кругом письменный стол в стиле ампир, чтобы лучше разглядеть убитого, комиссар заметил возле бювара фотографию в серебряной рамке.
Это был портрет молодой женщины с печальной улыбкой, державшей на коленях годовалого ребенка, рядом стояла девочка лет трех.
Нахмурив брови, он схватил портрет, чтобы разглядеть его поближе, и увидел на лице женщины шрам, идущий от левого глаза к уху.
— Это его жена?
— Полагаю, что да. Я попросил посмотреть наши реестры. Она записана под именем Эвелины Наур, до замужества Виемерс, родилась в Амстердаме.
— Она находится в доме?
— В ее комнату стучали и, не получив ответа, открыли дверь. В помещении некоторый беспорядок, но постель не смята…
Мегрэ наклонился над скрюченным телом, но увидел лишь половину лица убитого. Насколько он мог судить, ни к чему не прикасаясь руками, пуля проникла в горло, разорвав сонную артерию, отчего на ковре разлилась впечатляющая лужа крови.
Наур был небольшого роста, полноватый, начинающий лысеть человек с короткой черной бородкой. На холеной левой руке было обручальное кольцо, а правой он сжимал горло, словно пытаясь остановить кровотечение.
— Вам известно, кто жил в этом доме?
— Я задал служанке лишь несколько вопросов, предпочитая, чтобы вы сами допросили ее. Я попросил мадам Боден и секретаря остаться наверху, с ними один из моих людей.
— Где эта мадам Боден?
— Позвать ее?
— Да, прошу вас.
Лапуэнт вернулся в комнату и сообщил:
— Я позвонил, шеф… Моэрс сейчас приедет…
Луиза Боден вошла с выражением упрямства и вызова на лице. Мегрэ знал этот тип парижской прислуги, видевшей в жизни лишь страдания и неприятности. Такие люди без всякой надежды ждут наступления еще более мучительной старости. Характер у них ожесточается, они становятся недоверчивыми и злятся на весь мир из-за своих несчастий.
— Вас зовут Луиза Боден?
— Да, я мадам Боден.
Она подчеркнула слово «мадам», что, очевидно, представляло в ее глазах признак женского достоинства. Одежда висела на ее тощем теле, а темные глаза смотрели пристально и, казалось, горели каким-то лихорадочным огнем.
— Вы замужем?
— Была…
— Ваш муж умер?
— Если вам так хочется знать, то он во Френе, и поделом ему…
Мегрэ предпочел не уточнять, что привело ее мужа за решетку.
— Вы давно работаете в этом доме?
— Завтра будет пять месяцев…
— Каким образом вас приняли на работу?
— Я пришла наниматься по объявлению. Раньше я работала приходящей прислугой то в одном месте, то в другом…
Она ухмыльнулась, взглянув на тело убитого, и пробурчала:
— И они еще утверждали в объявлении — постоянное место!
— Вы не оставались здесь ночевать?
— Никогда. Я уходила в восемь вечера и приходила в восемь утра…
— У господина Наура была какая-нибудь профессия?
— Должно быть, он что-то делал, ведь у него есть секретарь, который часами возится с его бумагами…
— Кто этот секретарь?
— Какой-то тип из его же страны, господин Фуад…
— Где он сейчас?
Она повернулась к комиссару квартала.
— В своей комнате…
Ее голос звучал вызывающе.
— Вам он не нравится?
— Почему он должен мне нравиться?
— Вы пришли сегодня утром в восемь часов… и сразу вошли в эту комнату?
— Вначале я пошла на кухню, поставила греться воду на плиту и повесила пальто…
— Сначала вы открыли эту дверь?
— Я всегда начинала уборку отсюда…
— Когда увидели тело, что вы сделали?
— Позвонила в комиссариат…
— Не сообщив о случившемся господину Фуаду?
— Я никому об этом не сообщала…
— Почему?
— Потому что я не доверяю людям, и особенно тем, которые живут в этом доме…
— По какой причине вы им не доверяете?
— Потому что они ненормальные…
— Что вы хотите этим сказать?
— Я-то знаю, что имею в виду… Никто не может помешать мне иметь свое мнение, правда?
— Ожидая полицию, вы не поднялись, чтрбы предупредить секретаря?
— Нет. Я пошла на кухню варить себе кофе, утром у меня нет времени приготовить его дома…
— Господин Фуад уже был внизу?
— Он редко спускается вниз раньше десяти…
— Он спал?
— Говорю вам, я не поднималась на второй этаж.
— А горничная?
— Это горничная мадам. Она не занимается хозяином. Мадам остается в постели до полудня, и ничто не мешало горничной тоже поспать подольше…
— Как ее зовут?
— Нелли какая-то… Раз или два я слышала, как ее называли по фамилии, но не запомнила… Голландская фамилия… Она голландка, как и мадам…
— Она вам тоже не нравится?
— А что, это преступление не любить кого-то?
— На этой фотографии я вижу, что у вашей хозяйки двое детей… Они находятся в доме?
— Ноги их никогда не было в этом доме…
— Где они живут?
— Где-то на Лазурном берегу, со своей няней…
— Родители часто навещали их?
— Мне ничего об этом неизвестно. Они много путешествовали, почти всегда врозь, но я никогда не спрашивала, ку да они направлялись…
Фургончик полицейской лаборатории остановился перед садом, и из него вышли Моэрс и его сотрудники.
— Много ли гостей принимал господин Наур?
— Что вы подразумеваете под словом «принимал»?
— Приглашал ли он друзей обедать или ужинать?
— Нет, не приглашал, во всяком случае, пока я здесь работаю. К тому же он сам чаще всего обедал в городе.
— А его жена?
— И она тоже.
— Они вместе обедали?
— Я за ними никогда не следила.
— К хозяевам кто-нибудь приходил?
— Иногда господин встречался с кем-то в кабинете…
— С кем-то из друзей?
— У меня нет привычки подслушивать под дверью… Это были почти всегда иностранцы, люди из его страны, с которыми он говорил на непонятном языке.
— Господин Фуад присутствовал на этих беседах?
— Иногда.
— Минутку, Моэрс, вы не можете начать свою работу, пока не прибудет судебно-медицинский эксперт… Благодарю вас, мадам Бодан… Прошу вас оставаться на кухне и не делать уборку до тех пор, пока все помещения не будут осмотрены… Где находится комната мадам Наур?
— Наверку, на втором этаже…
— Господин Наур и его жена занимали одну общую комнату?
— Нет. Комната хозяина на первом этаже, с другой стороны коридора…
— В этом доме есть столовая?
— Эта комната и есть столовая…
— Благодарю вас за помощь.
— Не за что.
И она с достоинством вышла.
Минуту спустя Моэрс поднимался по лестнице, которая была застелена ковром того же цвета лаванды, что и пол гостиной. За ним шли Маникль и Лапуэнт. На лестничной площадке второго этажа они встретили квартального инспектора в штатском, курившего сигарету.
— Где комната мадам Наур?
— Вот эта, как раз напротив…
Комната была просторной, обставленной в стиле Людовика Шестнадцатого. Хотя постель и не была разобрана, вокруг царил беспорядок. Зеленое платье и какое-то белье валялись на ковре. Широко раскрытые дверцы шкафов наводили на мысль о поспешном отъезде. Несколько вешалок, одна из которых лежала на кровати, а другая — на обитом шелком кресле, говорили, казалось, что кто-то торопливо хватал одежду, чтобы сунуть ее в чемодан.
Мегрэ небрежно открыл несколько ящиков.
— Лапуэнт, позови, пожалуйста, горничную.
Через несколько минут появилась молодая женщина, почти такая же белокурая, как и мадам Наур, с удивительно голубыми глазами. За ней, в проеме двери, стоял Лапуэнт.
На ней не было ни рабочей блузки, ни традиционного черного платья с белым передником. Она была одета в облегающий костюм из твида.
Это была голландка вроде тех, которых рисуют на банках какао, и для этого ей не хватало национального чепчика с загнутыми вверх уголками.
— Входите… Садитесь…
Ее лицо ничего не выражало, и она, казалось, не понимала ни того, что происходило, ни того, что за люди стояли перед ней.
— Как вас зовут?
Она покачала головой и прошептала:
— Не понимать…
— Вы не говорите по-французски? Она знаком показала, что нет.
— Только по-голландски?
Мегрэ уже предвидел, насколько сложно будет отыскать переводчика.
— Вы говорите по-английски?
— Йес…
Мегрэ немного знал этот язык, но для ведения допроса, возможно важного, этого было недостаточно.
— Не хотите ли, шеф, чтобы я перевел? — скромно предложил Лапуэнт.
Комиссар удивленно посмотрел на него, ведь молодой инспектор никогда не говорил, что знает английский.
— Где ты ему научился?
— Я им занимаюсь каждый день вот уже в течение года… Девушка смотрела то на одного, то на другого. Когда ей за давали вопрос, она не отвечала сразу, а немного медлила, словно ей нужно было время, чтобы осмыслить услышанное.
В ее ответах не было недоверчивой агрессивности, как у Луизы Боден, скорее она казалась какой-то безучастной, и было непонятно, естественная это безучастность или наигранная. Не старалась ли она выглядеть более глупой, чем была на самом деле?
Фразы на английском языке доходили до нее с трудом, и ответы были слишком краткими и простыми.
Ее звали Нелли Фелтхеис. Ей двадцать четыре года. Она родилась во Фрисландии, на севере Нидерландов, откуда в возрасте пятнадцати лет уехала в Амстердам.
— Она сразу же поступила на работу к мадам Наур? Лапуэнт, который перевел этот вопрос, получил в качестве ответа лишь слово «ноу».
— Когда она стала ее горничной?
— Шесть лет назад…
— Каким образом?
— По объявлению, появившемуся в одной амстердамской газете.
— В то время мадам Наур уже была замужем?
— Да.
— Сколько времени?
— Не знаю.
Мегрэ с большим трудом удавалось сохранять хладнокровие, так как все эти «да» и «нет», а вернее, «йес» и «ноу» угрожали затянуться надолго.
— Скажи ей, что мне не нравится, когда меня принимают за дурака.
Смущенный Лапуэнт перевел, и девушка посмотрела на комиссара с легким удивлением, но затем ее лицо вновь приняло выражение полного безразличия.
Две автомашины остановились у края тротуара, и Мегрэ пробурчал:
— Прокуратура прибыла… Оставайся здесь с ней… Постарайся извлечь из допроса максимум возможного…
Заместитель генерального прокурора Нуара, немолодой, с седой старомодной бородкой, успел поработать почти во всех провинциальных судах до того, как был наконец назначен на должность в Париже и ожидал выхода на пенсию, старательно избегая всяческих неприятных историй.
Судебно-медицинский эксперт, некий Колинэ, склонился над трупом, сейчас он замещал доктора Поля, с которым Мегрэ проработал столько лет. Со временем исчезли и другие — такие, как судебный следователь Камельо, которого комиссар мог бы назвать своим задушевным врагом и об уходе которого ему все-таки случалось сожалеть.
Что касалось следователя Кайота, то он принципиально давал полиции возможность трудиться несколько дней, прежде чем сам вмешивался в расследование.
Врач дважды поменял положение тела убитого, его руки были липкими от загустевшей крови. Он посмотрел на Мегрэ.
— Разумеется, я не могу ничего окончательно утверждать до вскрытия. Входное отверстие пули дает основание полагать, что речь идет об оружии среднего, если не крупного калибра, выстрел был произведен с расстояния более двух метров. Учитывая, что нет выходного отверстия, можно считать, что пуля осталась в теле. Маловероятно, что она задержалась в горле, где не могла встретить достаточного сопротивления, и я думаю, что выстрел скорее всего произведен снизу вверх, и пуля застряла в черепной коробке…
— Вы хотите сказать, что жертва стояла, в то время как убийца сидел, например, по другую сторону письменного стола?
— Не обязательно сидел, он мог выстрелить, не поднимая руки или приложив ее к бедру…
И только когда люди из похоронного бюро подняли тело, чтобы положить его на носилки, присутствовавшие заметили на ковре пистолет с рукояткой, инкрустированной перламутром, калибра 6,35.
Заместитель генерального прокурора и следователь вопросительно взглянули на Мегрэ, словно желая знать, что он думает по поводу этой находки.
— Как я полагаю, — обратился комиссар к судебно-медицинскому эксперту, — выстрел вряд ли был сделан из этого пистолета?
— Думаю, да, хотя пока нет достаточных данных.
— Моэрс, вы не хотите посмотреть оружие?
Моэрс достал салфетку, взял оружие в руки, и вынул обойму.
— Здесь не хватает одного патрона, шеф…
Как только унесли тело, специалисты из лаборатории приступили к работе, фотограф тем временем делал заключительные снимки. Убитого он уже сфотографировал. Теперь все разделились на группы и сновали по квартире. Заместитель генерального прокурора Нуара тронул комиссара за рукав:
— Какой национальности, вы полагаете, был убитый?
— Ливанец…
— Не считаете ли вы, что речь идет о политическом преступлении?
Эта перспектива страшила его, он помнил несколько дел подобного рода — они закончились плачевно для тех, кто ими занимался.
— Думаю, вскоре я смогу вам ответить…
— Вы допросили прислугу?
— Я беседовал со служанкой, но она не была слишком разговорчивой. Задал несколько вопросов горничной, которая рассказала еще меньше. Правда, она, кажется, не знает ни слова по-французски, и ее допрашивает сейчас на английском языке Лапуэнт, там, наверху…
— Я прошу вас информировать меня обо всем, что будет нового…
Он искал следователя, чтобы уехать с ним, так как этот визит представителя прокуратуры был всего лишь формальностью.
— Вам еще нужны я и мои люди?
— Нет, старина, но я попросил бы оставить мне в помощь ваших инспекторов еще на некоторое время, а заодно полицейского сержанта, который охраняет вход…
— Они в вашем распоряжении…
Комната понемногу опустела, и Мегрэ остался один перед книжным шкафом — сотни три книг или больше. Он удивился, увидев, что почти все они были научного содержания, причем большинство относилось к математике, а целый ряд полок занимали труды по теории вероятностей.
Открыв ящики, расположенные под полками, Мегрэ обнаружил множество листочков, заполненных колонками цифр. Часть из них была отпечатана на ротаторе.
— Моэрс, не уходи, мы с тобой еще раз поговорим о деле… Оружие отправь на экспертизу к Гастин-Ренетту… Да, и приложи к пистолету вот эту пулю…
Он вынул из кармана завернутую в кусочек ткани пулю, которую ему передал Пардон.
— Где вы это взяли?
— Расскажу об этом потом… Хотелось бы побыстрее узнать, была ли она выпущена из этого пистолета…
Закуривая трубку, он начал подниматься по лестнице, затем заглянул в комнату, где друг против друга сидели Лапуэнт и молодая голландка, и увидел, что инспектор записывает что-то в блокноте, положив его на туалетный столик.
— Где секретарь? — спросил он скучающего в коридоре полицейского инспектора.
— Вон его дверь, в конце коридора.
— Он не скандалил?
— Время от времени он приоткрывает дверь и прислушивается. Ему кто-то звонил по телефону…
— Что ему сообщил комиссар сегодня утром?
— Сказал, что его хозяин убит и что его просят не покидать своей комнаты до особого распоряжения…
— Вы присутствовали при этом разговоре?
— Да.
— Он не казался удивленным?
— Он не из тех людей, что открыто проявляют чувства. Да вы и сами увидите.
Мегрэ постучал, одновременно нажимая на ручку, чтобы открыть дверь. В комнате был полный порядок, и кровать, даже если на ней ночью спали, была тщательно застелена. Перед окном стоял небольшой письменный стол, возле него находилось кресло из рыжеватой кожи, а в нем сидел мужчина, который смотрел на вошедшего комиссара.
Его возраст определить было трудно. Он обладал типичной внешностью араба — темное морщинистое лицо могло принадлежать человеку как сорока, так и шестидесяти лет. В его густых пышных волосах черно-чернильного цвета не было ни одного седого волоса.
Он даже не пошевелился, чтобы встретить посетителя, и лишь смотрел на него жгучими глазами. Его лицо, казалось, не выражало никаких чувств.
— Надеюсь, вы говорите по-французски?
Он утвердительно кивнул.
— Комиссар Мегрэ, начальник бригады уголовной полиции. Вы и есть секретарь господина Наура?
Вновь утвердительный кивок.
— Не назовете ли вы мне свое точное имя?
— Фуад Уэни.
Голос у него был глухим, как будто он страдал хроническим ларингитом.
— Вам известно, что здесь произошло этой ночью?
— Нет.
— Но вам уже сообщили, что господин Наур убит?
— Да, только это.
— Где вы находились?
Ни один мускул на его лице не дрогнул. Мегрэ редко приходилось встречать таких людей, как в этом доме, людей, которые так упорно отказывались от сотрудничества с ним. Служанка отвечала на вопросы уклончиво, с явной враждебностью в голосе. Горничная-голландка довольствовалась лишь односложными ответами.
Что касается этого Фуада Уэни, одетого в строгий черный костюм, белую рубашку и темно-серый галстук, то он смотрел на собеседника и слушал его с полным безразличием, если не с презрением.
— Вы провели ночь в этой комнате?
— Начиная с половины второго.
— Вы хотите сказать, что возвратились в половине второго ночи?
— Я думал, что вы это поняли из моего ответа.
— Где вы были до этого времени?
— В клубе на бульваре Сен-Мишель.
— В игорном клубе?
Тот ограничился лишь пожатием плеч.
— Где он точно находится?
— Над баром «Липы».
— Вы участвовали в игре?
— Нет.
— Что вы делали?
— Я записывал выигравшие номера.
Не ирония ли придавала ему вид человека, довольного самим собой? Мегрэ сел на стул и продолжал задавать вопросы.
— Когда вы возвратились, вы заметили свет в гостиной?
— Я не знаю, горел ли там свет.
— Шторы были задернуты?
— Полагаю, что да. Они всегда закрыты по вечерам.
— Вы не видели, просачивался ли свет из-под двери?
— Никакого света из-под двери не было.
— Господин Наур в такое время обычно спал?
— Когда как.
— Он часто уходил по вечерам?
— Когда у него было желание.
— Куда он уходил?
— Куда хотел.
— Один?
— Он уезжал из дома один.
— На машине?
— Вызывал такси.
— Он не водил машину?
— Ему не нравилось водить машину. Днем я служил ему шофером.
— Какой марки его машина?
— «Бентли».
— Она в гараже?
— Я не проверял. Мне запретили выходить из своей комнаты.
— А мадам Наур?
— Что вы хотите знать?
— У нее тоже есть машина?
— «Триумф» зеленого цвета.
— Вчера вечером она уезжала из дома?
— Мне до нее не было никакого дела.
— В каком часу вы вышли из дома?
— В половине одиннадцатого.
— Она находилась здесь?
— Я этого не знаю.
— А господин Наур?
— Я не знаю, вернулся ли он к этому времени. Он должен был ужинать в городе.
— Вам известно, где?
— Вероятно, в «Маленьком Бейруте», где он часто ужинал.
— Кто готовил еду в доме?
— Когда как.
— А завтрак?
— Для господина Феликса — я.
— Для господина Наура? Почему вы называете его господином Феликсом?
— Потому что есть также господин Морис.
— Кто он, господин Морис?
— Отец господина Феликса.
— Он живет здесь?
— Нет, в Ливане.
— А кто есть еще?
— Господин Пьер, брат господина Феликса.
— А где живет он?
— В Женеве.
— Кто вам звонил сегодня утром?
— Мне не звонили.
— Тем не менее слышали, как в вашей комнате звонил телефон.
— Это я заказывал разговор с Женевой, и, когда связь была получена, мне позвонили.
— Вы говорили с господином Пьером?
— Да.
— Вы поставили его в известность?
— Я ему сказал, что господин Феликс умер. Господин Пьер будет в Орли через несколько минут, он должен прилететь ближайшим рейсом.
— Вам известно, чем он занимается в Женеве?
— Он банкир.
— А господин Морис Наур в Бейруте?
— Банкир.
— А господин Феликс?
— У него не было профессии.
— С каких пор вы были у него на службе?
— Я не был у него на службе.
— Разве вы не выполняли обязанности секретаря? И потом, вы только что сказали, что готовили для него завтрак и служили ему шофером.
— Я помогал ему.
— С какого времени?
— Восемнадцать лет.
— Вы знали его еще в Бейруте?
— Я познакомился с ним на юридическом факультете.
— В Париже?
Он утвердительно кивнул, по-прежнему оставаясь бесстрастным и неподвижным в кресле, в то время как Мегрэ, сидя на стуле, начинал терять терпение.
— У него были враги?
— Насколько я знаю, нет.
— Он занимался политикой?
— Конечно, нет.
— Итак, можно утверждать, что вы вышли отсюда примерно в десять тридцать не зная, кто остался в доме. Вы пошли в игорный клуб на бульваре Сен-Мишель, где записывали выигравшие номера, не принимая участия в самой игре. Потом вы возвратились домой в половине второго ночи и поднялись сюда, по-прежнему не интересуясь, где находится каждый из живущих в доме. Это так? Вы ничего не видели, ничего не слышали и не ожидали того, что вас разбудят, чтобы сообщить о том, что господин Наур убит выстрелом из пистолета.
— Я только от вас узнал, что было использовано огнестрельное оружие.
— Что вам известно о семейной жизни господина Феликса Наура?
— Ничего. Это меня не касалось.
— Это была счастливая супружеская чета?
— Я этого не знаю.
— У меня после ваших слов сложилось впечатление, что муж и жена редко бывали вместе.
— Я полагаю, что такое встречается довольно часто.
— Почему дети не живут в Париже?
— Вероятно, на Лазурном берегу им лучше.
— Где жил господин Наур до того, как снял этот дом?
— Везде понемногу… В Италии. Год на Кубе, до революции… Мы жили также в Довиле…
— Вы часто бываете в клубе на Сен-Мишель?
— Два или три раза в неделю.
— И никогда не играете?
— Редко.
— Не желаете ли пройти со мной?
Они направились к лестнице. Стоя, Фуад Уэни казался еще более высоким и сухопарым, чем сидя в кресле.
— Сколько вам лет?
— Не знаю. В горах, когда я родился, не существовало метрических книг. Судя по цифрам, записанным в моем паспорте здесь, во Франции, мне пятьдесят один год.
— А в действительности вам больше или меньше?
— Я не знаю.
В большой комнате люди Моэрса укладывали свои приборы в чехлы.
Когда фургончик отъехал и двое мужчин остались одни, Мегрэ попросил:
— Оглядитесь и скажите мне, не пропало ли чего-нибудь в комнате. А может быть, появилось что-то лишнее.
Уэни оторвался от созерцания большого пятна крови, открыл правый ящик письменного стола и заявил:
— Отсюда исчез пистолет.
— Какого типа было оружие?
— Браунинг калибра 6,35.
— С перламутровой рукояткой?
— Да.
— Почему Феликс Наур выбрал оружие, которое обычно считается дамским?
— Оно когда-то принадлежало мадам Наур.
— Сколько лет тому назад?
— Мне это неизвестно.
— Он забрал у нее пистолет?
— Он не говорил мне об этом.
— У него было разрешение на ношение оружия?
— Он никогда не носил с собой этот пистолет.
Считая, что вопрос исчерпан, ливанец открыл другие ящики, в которых лежало несколько папок, затем направился к книжным шкафам, открыл нижние дверцы.
— Вы не скажете мне, что это за столбики цифр?
Уэни поглядел на него с удивлением, смешанным с иронией, словно считая, что Мегрэ мог бы до этого додуматься сам.
— Это номера, которые выпадали во время игры в крупных казино. Списки, размноженные на ротаторе, рассылаются агентствами своим абонентам. Остальные господин Феликс получал по договоренности от одного крупье. Мегрэ собирался задать следующий вопрос, но в дверном проеме появился Лапуэнт.
— Вы не можете на минуту подняться, шеф?
— Есть что-то новое?
— Пустяки, но я считаю, что мне лучше сообщить вам об этом.
— Я попросил бы вас, господин Уэни, не покидать дом до тех пор, пока вам не разрешат.
— Могу ли я пойти приготовить себе кофе?
Пожав плечами, Мегрэ повернулся к нему спиной.
Глава 3
Мегрэ редко чувствовал себя в столь затруднительном положении, словно был выбит из привычной колеи. У него возникло неприятное ощущение, которое испытываешь во сне, когда почва уходит из-под ног.
По заснеженным улицам с трудом передвигались редкие прохожие, старавшиеся сохранять равновесие; машины, такси, автобусы двигались с замедленной скоростью, а вдоль тротуаров ползли грузовики, разбрасывая песок и соль.
Почти все окна домов были освещены, и снег все падал с серого, пасмурного неба.
Он мог почти с уверенностью сказать, что происходило в каждой из этих небольших квартир, где жили простые смертные. За тридцать лет он хорошо изучил Париж, каждый его квартал, каждую улицу, и тем не менее сейчас он как будто погрузился в какой-то иной мир, где реакция обитателей была непредсказуемой.
Как еще вчера жил Феликс Наур? Каковы были отношения между ним и его секретарем, который не признавал себя таковым, как он относился к своей жене и детям? Почему те жили на Лазурном берегу, и почему…
Этих «почему» скопилось столько, что он не мог даже выстроить их в один ряд. Ничего не было ясно. Никакой определенности. Ничто не происходило так, как в других семьях, у других супружеских пар.
Пардон, видно, испытал такое же неприятное ощущение, когда в его медицинский кабинет вторглась какая-то странная чета.
История с выстрелом, сделанным из машины, была маловероятна, как маловероятно и то, что некая пожилая женщина указала на дом врача.
Феликс Наур, с его трудами по математике и списками выигравших и проигравших номеров в различных казино, не вписывался ни в одну из известных Мегрэ категорий людей, да и Фуад Уэни был выходцем из какого-то другого мира.
Комиссару казалось, что все в этом доме было фальшивым, и, когда он поднимался по лестнице, Лапуэнт подтвердил его догадки.
— Я не могу понять, шеф, нормальна ли вообще эта девица. По ее ответам, если она и соизволит отвечать, по взглядам, которые она бросает на меня, кажется, что у нее ум десятилетней девочки, если это не притворство.
Войдя в комнату мадам Наур, где на стуле, обитом шелком, по-прежнему сидела Нелли, Лапуэнт заметил:
— В действительности, шеф, дети старше, чем на этой фотографии. Девочке теперь пять лет, а мальчику два года.
— Ты узнал, где они живут со своей воспитательницей?
— В Мужене, в пансионе «Пальмы».
— Давно?
— Насколько я мог понять, мальчик родился в Каннах и никогда не был в Париже.
Горничная смотрела на них ясными, прозрачными глазами и, казалось, не понимала ни слова из того, о чем они говорили.
— Я нашел другие фотографии в ящике, который она мне указала… Дюжину фотографий детей, когда они были грудными, когда уже научились ходить, а вот эта сделана на пляже — Наур и его жена, более молодые, вероятно, в период, когда они встретились… Вот, наконец, снимок мадам Шур с подругой, возле одного из каналов в Амстердаме…
Подруга выглядела некрасивой, с приплюснутым носом, слишком маленькими глазами, но, несмотря на это, ее лицо казалось открытым и привлекательным.
— Письма, найденные в комнате, написаны женским почерком по-голландски. Первое — семь лет назад, а последнее — около двух недель.
— Нелли никогда не ездила в Голландию со своей хозяйкой?
— Утверждает, что нет.
— А сама мадам часто туда ездила?
— Время от времени… По-видимому, одна… Но я не уверен, что даже по-английски Нелли хорошо понимает вопросы, которые я ей задаю…
— Поищи переводчика для этих писем… Что она говорит относительно вчерашнего вечера и этой ночи?
— Ничего. Она ничего не знает. Дом не настолько велик, однако каждый живущий в нем, кажется, представления не имеет, что делают другие. Она думает, что мадам Наур ужинала в городе…
— Одна? Никто не приходил за ней? Она не вызывала такси?
— Она утверждает, что не знает.
— Горничная не помогала мадам Наур одеваться?
— На этот вопрос она отвечает, что ее не вызывали. Она поела на кухне, как обычно, затем поднялась в свою комнату, почитала голландскую газету и легла спать… Показала мне позавчерашний номер…
— Она не слышала звука шагов в коридоре?
— Не обращала на это внимания… Говорит, что как только она засыпает, ее ничто не может разбудить…
— В котором часу она начинает работу?
— Точного времени ей не установили…
Мегрэ тщетно старался отгадать, что скрывалось за этим гладким цвета слоновой кости лбом горничной, которая слегка улыбалась, глядя на него.
— Скажи ей, что она может идти завтракать и что ей не разрешается уходить из дома. Когда Лапуэнт перевел эти указания, Нелли сделала небольшой книксен, на манер воспитанницы пансиона, и безмятежно направилась к лестнице.
— Она лжет, шеф…
— Почему ты так считаешь?
— Она говорит, что этой ночью не входила в гостиную. Сегодня утром местные инспектора не позволили ей выйти из ее комнаты. Однако же, когда я спросил ее о том, какое пальто было на ее хозяйке, она не колеблясь ответила: «Из морской выдры»… А ведь в шкафах у мадам Наур были шубы из норки и серого каракуля…
— Я хочу, чтобы ты взял машину и поехал к доктору Пардону, на бульвар Вольтера. Покажи ему фотографию, которая находится внизу, на письменном столе…
В комнате стоял телефон. Когда он зазвонил, Мегрэ снял трубку и услышал два голоса, один — судебно-медицинского эксперта, другой — Уэни.
— Да, — говорил секретарь, — он еще в доме…. Сейчас я скажу ему…
— Не стоит беспокоиться, господин Уэни, — вмешался Мегрэ. — Положите, пожалуйста, трубку.
Три аппарата, один из которых находился в комнате секретаря, были, таким образом, подключены к одной и той же линии.
— Алло, это Мегрэ…
— Это Колинэ… Я только что начал вскрытие и подумал, что вам сразу нужно сообщить первые результаты… Это не самоубийство…
— Я никогда этого и не предполагал…
— Я тоже, но теперь мы уверены в этом полностью… Я не специалист по баллистике, но, думаю, пуля, обнаруженная, как мы и предполагали, в черепной коробке, выпущена из оружия среднего или крупного калибра — 7,32 или 45. Считаю, что расстояние составляло от трех до четырех метров. Череп треснул…
— Время смерти?
— Для окончательного заключения мне нужно знать, когда убитый последний раз принимал пищу, а для этого необходим анализ внутренних органов…
— А приблизительно?
— Середина ночи…
— Благодарю вас, доктор…
Лапуэнт уже вышел из дома, и было слышно, как он заводил двигатель своей машины.
Двое мужчин внизу говорили на чужом языке, как потом понял Мегрэ, — арабском. Он спустился по лестнице и встретился в коридоре с Уэни, беседовавшим с незнакомцем. Квартальный инспектор, наблюдавший за ними, не решался вмешаться.
Приехавший был похож на Феликса Наура, но выглядел старше, был выше и более худощав. Его темные волосы серебрились на висках.
— Господин Пьер Наур?
— Вы из полиции? — спросил его собеседник недоверчиво.
— Комиссар Мегрэ, начальник бригады уголовной полиции.
— Что случилось с моим братом? Где его тело?
— Он убит этой ночью выстрелом в горло, и его тело отправлено в судебно-медицинский институт…
— Я могу его видеть?
— Да, в скором времени.
— Почему не сейчас?
— Потому что идет вскрытие… Входите, господин Наур…
Комиссар какое-то время колебался, приглашать ли Уэни в кабинет, но потом решил:
— Вы не подождете в своей комнате?
Уэни и Наур посмотрели друг на друга, и Мегрэ не прочел в глазах брата убитого никакой симпатии к секретарю. Когда дверь закрылась, банкир из Женевы спросил:
— Это произошло здесь?
Комиссар указал на большое пятно крови на ковре, и его собеседник какое-то время хранил молчание, как если бы тело все еще находилось в комнате.
— Как это случилось?
— Пока ничего не известно. По-видимому, он ужинал в городе, и после этого его никто уже не видел.
— А Лина?
— Вы имеете в виду мадам Наур?.. Ее горничная утверждает, что она тоже не ужинала дома и что она не вернулась.
— Ее здесь нет?
— Ее постель не разобрана, и она забрала с собой вещи… Что касается Пьера Наура, то он не казался удивленным.
— А Уэни?
— Он был в игорном клубе на бульваре Сен-Мишель и якобы записывал там номера до часа ночи. Когда Уэни возвратился, то не пытался выяснить, дома ли его хозяин, а поднялся сразу в свою комнату, чтобы лечь спать… Он ничего не слышал…
Они сидели друг против друга. Банкир машинально вынул из кармана сигару, не решаясь закурить ее, возможно, из уважения к умершему, хотя тела здесь уже не было.
— Я обязан задать вам несколько вопросов, господин Наур, и прошу извинить меня за возможную бестактность. Вы были в хороших отношениях со своим братом?
— В очень хороших отношениях, хотя мы не часто виделись.
— Почему?
— Потому что я живу в Женеве, и если уезжаю, то чаще всего в Ливан… Что касается брата, то у него не было особых причин ездить в Женеву… У него не было там никаких дел.
— Уэни заявил, что у Феликса Наура не было никакой профессии…
— Это правда и в то же время неверно… Я полагаю, господин Мегрэ, что, не дожидаясь следующих вопросов, мне стоило бы сообщить некоторые сведения, которые позволят вам лучше понять ситуацию… Мой отец — банкир в Бейруте… Вначале его дело было очень скромным и предназначалось, для финансирования импорта и экспорта — ведь именно через Бейрут проходит вся продукция для Ближнего Востока…
Он решился наконец раскурить сигару. Его руки выглядели такими же ухоженными, как у брата, и он тоже носил обручальное кольцо.
— Мы принадлежим к секте христиан-маронитов, что и объясняет выбор наших имен… С годами дело моего отца расширилось, и теперь он управляет одним из самых крупных частных банков Ливана… Я учился на юридическом факультете в Париже…
— Еще до приезда вашего брата?
— Он на пять лет моложе меня… Таким образом, я опередил его… Когда он приехал, я уже заканчивал учебу…
— Сразу же после этого вы обосновались в Женеве?
— Сначала я работал с отцом, затем мы решили открыть филиал в Швейцарии, «Ливанское отделение», которое я возглавляю… Это довольно скромное дело. В нашем бюро только пять сотрудников, оно расположено на авеню Дю Рон…
Теперь, когда перед ним был человек, который при разговоре излагал все достаточно ясно, Мегрэ пытался поставить каждое действующее лицо на свое место.
— У вас есть еще братья?
— Только сестра, ее муж; управляет таким же отделением, как и мое, но в Стамбуле…
— Таким образом, ваш отец, ваш зять и вы контролируете значительную часть торговли Ливана?
— Около четверти, или, более скромно, пятую часть…
— А ваш брат Феликс не участвовал в финансовой деятельности семьи?
— Он был самым младшим… Феликс также начал изучать право, но без рвения, его больше интересовали пивные в Латинском квартале… Он открыл для себя покер, в котором, как обнаружилось, был очень силен, и проводил за ним ночи напролет…
— Именно тогда он и встретил Уэни?
— Я не утверждаю, что Уэни, который не маронит, а мусульманин, был злым гением, но иногда мне кажется, что это так… Уэни был очень беден, как и большинство людей, живущих в горах… Он должен был работать, чтобы платить за учебу…
— Если я правильно понял, по находкам, которые сделал в этом кабинете, ваш брат был профессиональным игроком…
— Если вообще в данном случае можно говорить о профессии. В один прекрасный день нам стало известно, что он забросил учебу на юридическом факультете, но стал посещать в Сорбонне лекции по математике… В течение нескольких лет отец и Феликс были в ссоре…
— А вы?
— Я встречался с ним изредка… Вначале я считал своим долгом помогать ему деньгами…
— Он вернул их вам?
— Полностью. После того, что я только что сказал, не думайте, что мой брат был неудачником. Первое время, два или три года, оказались для него трудными, но вскоре он начал выигрывать крупные суммы, и я убежден, что он был богаче меня…
— Ваш отец помирился с ним?
— Довольно быстро… У нас, маронитов, сильно развито чувство семьи…
— Я правильно понял — ваш брат играл главным образом в казино?
— В Довиле, в Каннах, в Эвьяне, зимой в Энгиене. В течение года или двух, до Кастро, он был техническим советником и, я думаю, компаньоном в казино Гаваны… Он никогда не играл наудачу, а использовал свои математические познания…
— Вы женаты, господин Наур?
— Женат и отец четверых детей, старшему двадцать два года, и он учится в Гарвардском университете.
— Когда женился ваш брат?
— Подождите… Это было… семь лет назад…
— Вы знаете его жену?
— Естественно, я познакомился с Линой…
— Вы встречали ее до свадьбы?
— Нет… У нас всех вообще создалось впечатление, что брат так и останется закоренелым холостяком…
— Как вы узнали о его браке?
— Из письма…
— Вам известно, где состоялась свадьба?
— В Трувиле, где Феликс снял виллу.
Лицо Пьера Наура немного омрачилось.
— Что она за человек?
— Не знаю, как вам и ответить…
— Почему?
— Я видел ее всего два раза.
— Ваш брат ездил в Женеву, чтобы ее представить?
— Я приезжал в Париж по делам и встретил их обоих в «Рице», где они тогда жили.
— Ваш брат бывал с ней в Ливане?
— Нет. Через несколько месяцев после свадьбы мой отец встретился с ними в Эвьяне, куда ездил лечиться.
— Ваш отец одобрял этот брак?
— Мне трудно отвечать за отца.
— А вы?
— Я считаю, что это не мое дело.
В разговоре вновь возникла какая-то неопределенность, а ответы стали неясными.
— Знаете ли вы, где ваш брат познакомился со своей будущей женой?
— Он никогда об этом не рассказывал, но было нетрудно догадаться. За год до этого в Довиле состоялся конкурс «Мисс Европа»… Феликс жил тогда в этом городе, потому что в казино шла игра по-крупному и банк срывали почти каждый вечер… «Мисс Европой» стала девятнадцатилетняя голландка Эвелина Виемерс..»
— На которой ваш брат женился…
— Примерно год спустя… До этого они много путешествовали вдвоем, или, точнее, втроем, поскольку Феликс никогда не расставался с Фуадом Уэни…
Их разговор прервал телефонный звонок. МегрЭ снял трубку. Звонил Лапуэнт.
— Я у доктора Пардона, шеф… Он сразу же узнал женщину на фотографии… Это раненая, которой он прошлой ночью оказывал помощь…
— Можешь ли ты вернуться сюда? Заскочи сначала на набережную и попроси Жанвье, если он там, Торранса или кого-нибудь еще, чтобы заехали за мной на авеню Парк-Монсури…
Он повесил трубку.
— Извините меня, господин Наур… Мне остается задать вам один довольно нескромный вопрос… Ваш брат и его жена ладили между собой?
Лицо собеседника сразу стало отчужденным.
— Сожалею, но ничего не могу сказать по этому поводу… Я никогда не интересовался супружеской жизнью моего брата…
— Его комната была на первом этаже, а комната жены — на втором… Насколько я могу судить по показаниям, в которых много недомолвок, супруги редко встречались за столом и еще реже уходили из дома вместе…
Пьер Наур оставался невозмутимым, но скулы у него порозовели.
— Персонал в этом доме ограничивается служанкой, Фуадом Уэни, роль которого не вполне ясна, и горничной-голландкой, говорящей, кроме родного, только на английском языке…
— Мой брат, не считая арабского, владел французским, английским, испанским и итальянским, не говоря о том, что немного изъяснялся по-немецки…
— Уэни готовил завтрак для хозяина, а Нелли Фелтхеис — для хозяйки. С обедом обстояло также, если они ели дома, а ужинали супруги чаще всего в городе, но порознь…
— Я об этом не знал…
— Где находятся ваши дети, господин Наур?
— В Женеве, разумеется, или, точнее, в восьми километрах от Женевы, на нашей вилле…
— Дети вашего брата живут на Лазурном берегу с гувернанткой…
— Феликс часто навещал их и проводил часть года в Каннах…
— А его жена?
— Думаю, она их тоже навещала…
— Вы никогда не слышали, были ли у нее любовники?
— Я живу в другом городе…
— Я попытаюсь, господин Наур, рассказать вам все, что произошло этой ночью, или, точнее, то, что нам известно… До часа ночи ваш брат был убит выстрелом в горло, сделанным из автоматического оружия довольно крупного калибра. Его тип и, вероятно, марку мы узнаем, как только эксперт-оружейник даст свое заключение… Господин Наур в это время стоял у письменного стола…
У вашего брата, как и у того, кто в него стрелял, в руке было оружие — пистолет калибра 6,35 с перламутровой рукояткой. Этот пистолет обычно находился в правом ящике письменного стола, который мы нашли наполовину открытым…
Я не знаю, сколько человек было в комнате, но уверен в том, что в ней присутствовала ваша невестка…
— Откуда это известно?
— Потому что она была ранена пулей, выпущенной из пистолета калибра 6,35. Вам никогда не приходилось слышать о некоем докторе Пардоне, который живет на бульваре Вольтера?
— Я не знаю этого квартала и никогда не слышал подобного имени.
— Ваша невестка, должно быть, о нем слышала, или о нем знал мужчина, который ее сопровождал.
— Вы хотите сказать, что в этой комнате находился кто-то еще?
— Я этого не утверждаю… Мадам Наур до или после происшедшей сцены поспешно затолкала свои вещи в один или несколько чемоданов… Затем, надев шубу из морской выдры, она со своим спутником вышла из «альфы-ромео» красного цвета перед домом 76—6 на бульваре Вольтера, и они позвонили в дверь доктора…
— Кто был этот человек?
— Насколько нам известно, колумбийский гражданин в возрасте двадцати пяти или двадцати шести лет…
Пьер Наур остался невозмутимым, его лицо даже не дрогнуло.
— Вы не знаете, кто бы это мог быть? — спросил Мегрэ, глядя ему в глаза.
— Понятия не имею, — проронил тот, вынимая изо рта сигару.
— Ваша невестка была ранена в спину, но ее жизнь вне опасности. Доктор Пардон оказал ей первую помощь. Колумбиец рассказал вымышленную историю о том, что его спутница, с которой он якобы не знаком, подверглась на улице нападению. В нее выстрелили из проезжающего автомобиля…
— Где они сейчас находятся?
— В Амстердаме, по всей вероятности… В то время как врач мыл руки и снимал испачканный кровью халат, эта пара бесшумно покинула его кабинет… Позже они появились в Орли, где до сих пор стоит красная машина, а два пассажира, Описание которых совпадает с их приметами, сели в самолет, вылетевший в Амстердам.
Мегрэ встал, чтобы выбить пепел из трубки и набить другую, которую уже вынул из кармана.
— Я был с вами предельно откровенен, господин Наур… И жду от вас того же… Мне надо ехать к себе на набережную Орфевр… Один из моих инспекторов останется здесь и будет следить за тем, чтобы ни служанка, ни Уэни, ни Нелли не покидали без разрешения дом…
— А я?
— Я хочу, чтобы вы также оставались здесь, поскольку сразу же после вскрытия последует опознание тела… Формальность, но это придется сделать…
Комиссар подошел к большому окну. Снег продолжал падать, но уже не такой густой. Небо еще не прояснилось. У
тротуара остановились две черные полицейские машины, из одной вышел Лапуэнт, а из второй — Жанвье. Они пересекли сад, и было слышно, как открылась дверь в коридор.
— Возможно, господин Наур, при следующей встрече вь мне расскажете, какие отношения были между вашим бра том и его женой, между ней и другими мужчинами…
Пьер Наур ничего не ответил и молча смотрел на уходившего комиссара.
— Ты останешься здесь, Лапуэнт… Я еду на набережную вместе с Жанвье…
Мегрэ обмотал шею толстым шарфом и накинул на плечи пальто.
Было без десяти двенадцать, когда Мегрэ, удобно устроившегося в своем кресле, соединили с Амстердамом.
— Кёлеманс?.. Алло!.. Это Мегрэ, из Парижа…
Начальник бригады уголовной полиции Амстердама Еф Кёлеманс был еще молодым, ему едва исполнилось сорок, но из-за своей внешности какого-то рослого студента, розовых щек и белокурых волос он казался и еще лет на десять моложе.
Именно Мегрэ разъяснял ему, как функционирует система уголовной полиции, когда тот приезжал в Париж на стажировку, и они стали добрыми друзьями, встречаясь изредка на международных конгрессах.
— Очень хорошо, Кёлеманс, спасибо… Моя жена тоже, да… Как? Порт покрыт льдом? Пусть вас утешит то, что Париж превратился в настоящий каток и снег все еще идет…
Алло!.. Послушайте, я хотел бы вас попросить об одной услуге… Разумеется, не в официальном порядке… Прежде всего, у меня нет времени заполнять необходимые бумаги, чтобы передать по всем правилам… Кроме того, пока нет достаточных данных…
Прошлой ночью два лица, которые меня интересуют, высадились из самолета компании «КЛМ», вылетевшего из Орли примерно в четыре часа утра… Мужчина и женщина… Возможно, они прикинулись, что не знакомы друг с другом. Мужчине, обладателю колумбийского паспорта, примерно лет двадцать пять… Женщину, голландку по происхождению, зовут Эвелина Наур, девичья фамилия Виемерс; иногда она ненадолго приезжает в Амстердам, где прошла ее молодость…
Оба, я полагаю, должны были заполнить специальные карточки въезда в страну, которые вы, возможно, отыщете в аэропорту…
Мадам Наур не имеет определенного местожительства в Голландии, но у нее есть подруга в Амстердаме, Анна Кехель. На своих письмах она писала адрес: Ломанстраат… Вы знаете, где это?
Хорошо!.. Нет, арестовывать их не надо… Может быть, если вы найдете жену Наура, сообщите ей, что муж: умер и ее ждут, чтобы ознакомиться с завещанием… Скажите, что ее зять прибыл в Париж… Не говорите ей ничего про полицию…
Да, Наур был убит… Пуля в горле… Как? Возможно, она об этом знает, но может быть, что ей это еще не известно, в этом деле я жду любых неожиданностей.
Я не хотел бы, чтобы ее вспугнули… Если она еще со своим спутником, то пусть его не трогают… Если они разделились, я полагаю, что она ему позвонит, чтобы сообщить о вашем визите…
Вы очень любезны, Кёлеманс… Я отправляюсь обедать домой и рассчитываю, что вы мне позвоните во второй половине дня… Спасибо…
Он набрал номер своего домашнего телефона.
— Что у тебя на обед? — спросил он, когда жена сняла трубку.
— Я приготовила капусту с копченым мясом и была почти уверена, что мне придется разогревать ее на ужин, если не на завтрак!
— Я буду дома через полчаса.
Он взял одну из трубок, аккуратно уложенных на его столе, и, набивая ее табаком, медленно пошел по коридору. Почти в самом его конце размещался кабинет комиссара Лардуа, который руководил отделом по расследованию дел, связанных с азартными играми. Лардуа пришел в уголовную полицию практически одновременно с ним, и оба они с самого начала называли друг друга на «ты».