Левое меню

Правое меню

 https://PlitkaOboi.ru/plitka/kerama-marazzi/tradiciya-103213-collection/      приглянулись товары здесь 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


— Ты по-прежнему продолжаешь утверждать, что никто не проезжал через деревню?
— Эфенди, меня обуял страх.
— Кто боится, тот согрешил.
— Но я не грешил!
— Откуда же тогда страх? Разве я похож на человека, которого можно просто так бояться?
— О, тебя я не боялся, эфенди.
— А кого же?
— Манаха эль-Баршу.
— Ага, ты его знаешь!
— Да.
— Где же ты с ним виделся?
— В Мастанлы и Измилане.
— Где ты с ним встречался до этого?
— Он был сборщиком податей в Ускубе и приехал как-то в Сере, чтобы переговорить о чем-то с тамошними жителями. А оттуда поехал на ярмарку в Мелнике.
— Когда это было?
— Два года назад. Потом у него была работа в Измилане и Мастанлы, и там я его видел.
— И тоже разговаривал с ним?
— Нет, но он рассказывал, что назначил слишком высокие подати, и поэтому пустился в бега. Он отправился в горы.
Это выражение означало «вступить в ряды разбойников». Поэтому я сказал строгим тоном:
— Именно вследствие этого ты должен был арестовать его немедленно!
— О эфенди, я не отважился!
— Почему же?
— Это означало бы мою смерть. В горах живет столько людей — они прячутся в ущельях, их банды насчитывают сотни разбойников. Они все друг друга знают и мстят друг за друга. Соверши я что-нибудь против него, они перережут мне горло!
— Ты трус, который боится честно исполнить свой долг. Ни минуты больше ты не имеешь права оставаться наместником!
— О господин, ты ошибаешься! Ведь речь идет не обо мне, а обо всей деревне — они угрожали сровнять ее с землей.
Тут открылась дверь, и в образовавшуюся щель просунулась голова маленького хаджи.
— Сиди, мне нужно сказать тебе пару слов.
Он произнес это на своем родном языке, так, чтобы не поняли чиновники, — на арабском языке, причем на западносахарском его диалекте.
— В чем дело? — спросил я.
— Быстро подойди сюда! — коротко бросил он, не вдаваясь в подробности.
Я подошел к нему. У Халефа явно было какое-то важное известие.
— Говори же!
— Сиди, — тихо прошептал он. — Один из жителей незаметно кивнул мне и поманил за дом. Я — за ним. Там он сообщил мне, что ему есть что сказать нам, но за это он просил десять пиастров.
— Где он сейчас?
— Там же, за домом.
— А больше он ничего не сказал?
— Нет, ни слова.
— Я пойду к нему, а ты оставайся здесь, чтобы не настроить против себя этих двоих.
Десять пиастров — это немного, всего две марки за ценные сведения. Я вышел не через передний вход, а через небольшую заднюю дверь, скорее лаз. На заднем дворе обнаружился небольшой загончик с несколькими лошадьми. Рядом стоял мужчина и явно меня поджидал. Подойдя, он тихо произнес:
— Ты заплатишь, эфенди?
— Да.
— Тогда давай.
— Вот деньги.
Я вынул монетки. Он спрятал их и поведал мне:
— Они были здесь!
— Я знаю.
— Он поменял им лошадь.
— Какую?
— Гнедую. Им нужны были три белых лошади. Вон она стоит.
Я пригляделся. Масть действительно совпадала.
— Это все, что ты мне хотел сказать?
— Нет. После полудня появился человек, которого вы разыскиваете. Я стоял на дороге, и он осведомился о трех всадниках, из которых двое скакали на белых лошадях. Я ничего не знал и отвел к ночному стражнику, а тот уже к наместнику.
— Он долго здесь пробыл?
— Видно было, что он очень спешил.
— Ты можешь его описать?
— Да, он скакал на старом буланом коне, очень потном. На голове — красная феска, он был в сером одеянии почти до пят, поэтому я заметил только красные сапожки.
— А борода у него была?
— Небольшая и, кажется, светлая.
— Куда он скакал?
— В направлении Мастанлы. Но самого главного ты еще не знаешь. У киаджи есть в Измилане сестра, муж которой — брат Жута.
Это было такое важное сообщение, что я в волнении приблизился к нему на шаг.
На Балканском полуострове в те времена с разбойниками никак не могли справиться; как раз в эти дни газеты то и дело сообщали о всевозможных нападениях, поджогах, восстаниях и иных событиях, свидетельствовавших о нестабильности обстановки в регионе. Там, наверху, в горах Шар-Дага, между Присренди и Какан-дели, заставил говорить о себе некий штиптар, собравший вокруг себя недовольных и рыскавший от плоскогорья Курбечка до долины Бабуны. Говорили даже, что его видели в ущельях Пирин-Дага и что на плоскогорье Деспото у него имеются верные люди.
Его настоящего имени никто не ведал. Эль-Асфар, Сары, Жут — его называли по-разному, в зависимости от языка, которым пользовались. Все эти слова означают «желтый». Наверное, все дело было в желтухе.
«Жута» в сербском языке — женский род от «жут» и означает «желтая».
Итак, жута, жена брата штиптара, оказалась родственницей моего киаджи! Было о чем подумать! Но ни в коем случае нельзя было давать ему знать, что я в курсе этой тайны.
— Что-нибудь еще можешь мне сообщить? — спросил я его.
— Нет, а тебе этого недостаточно?
— Нет, что ты. Но как случилось, что ты вот так, запросто, выдал своего начальника?
— Эфенди, он нехороший человек. Никто не может возразить ему, и все страдают от его несправедливости.
— Кто-нибудь еще знает, что ты беседовал со мной?
— Нет, и прошу тебя никому не говорить об этом.
— Буду нем как рыба.
На этом я решил было закончить разговор, но тут . вспомнил, что упустил одну важную вещь.
— Тебя знают в Измилане?
— Да.
— Значит, тебе знаком шурин киаджи?
— Да, я его знаю.
— Кто он?
— Он кузнец-оружейник, у него имеется и кофейня, где заключаются сделки по продаже оружия.
— Где он живет?
— В переулке, ведущем к деревне Чатак.
— Благодарю тебя. Но ты тоже молчи. Мы с тобой не знакомы, договорились?
Я вернулся в дом. Похоже, эти двое не догадывались, зачем я выходил из дома. Халеф тут же выскочил наружу.
— Теперь, — продолжил я прерванный разговор, — мне хотелось бы узнать, что этому бывшему сборщику податей из Ускуба от тебя надо.
— Он расспрашивал о дороге.
— Дороге куда?
— В Софалу.
Софала располагалась на юге, тогда как я был убежден, что три беглеца ехали на запад. Этот храбрец киаджа собирался сбить меня с верного пути. Я, конечно, не подал виду, что заметил очередную ложь, и продолжал:
— Скажи, ведь правда, что Манах эль-Барша приехал из Эдирне?
— Да, это так.
— Итак, он следовал через Саманку, Чингерли и Ортакей на запад и неожиданно повернул на юг. Если ему нужна Софа ла, он должен был ехать через Татар, Аду, Шаханджу, Димотику и Мандру. Зачем же он сделал крюк часов этак на шестнадцать?
— Я его не спрашивал. Видимо, он не хотел, чтобы его видели, ведь его хотят поймать. Наверное, решил обмануть полицию.
— Может быть.
— Ты тоже его ищешь? Хочешь поймать?
— Да.
— Тогда следуй путем, который я тебе указал.
— Это ты очень хорошо сказал. Но живет ли кто-нибудь из твоих родственников в южном направлении, к кому бы я мог обратиться при необходимости?
— Нет.
— Ни брата, ни сестры?
— Никого.
Это была явная ложь. А стражник, который наверняка знал подробности личной жизни своего начальника, не сделал ни малейшей попытки показать мне, что он лжет. Эти оба принимали меня за важную птицу и все равно морочили мне голову.
Я сделал вид, будто поверил ему, вынул из кармана записную книжку, порылся там и задумчиво произнес:
— Итак, значит, наместник из Бу-Кей, жестокий, бесцеремонный и несправедливый чиновник. Кроме того, получается, что ты еще и упустил беглецов, вместо того чтобы их задержать. Тебе следует…
— Жестокий? Бесцеремонный? Несправедливый? — прервал он меня. — Эфенди, этого не может быть, это явно не я!
— А кто же тогда? Сегодня у меня больше нет времени разбираться с тобой, но ты не забывай, что каждый такой проступок с твоей стороны повлечет новое наказание. Помнишь, что сказал Пророк про глаза Всевышнего?
— Да, эмир, — отозвался он едва слышно.
— Так вот, они острее, чем ножи, вонзающиеся в твое сердце, ибо они проникают в душу, против них бессильна любая ложь. Помни о глазах Всевышнего, иначе тебе не помогут никакие молитвы. Я ухожу. Да хранит тебя Аллах!
Он склонился чуть не до земли и пробормотал:
— Несинин сайд! (Да продлятся годы твои!) Ночной страж нагнулся так низко, что едва не коснулся лицом земли, и произнес по-турецки:
— Да будет благословен ваш конец, господин!
Он употребил мое имя во множественном числе вместо единственного — большая честь, однако, когда я вышел, то разобрал, как за дверью киаджа пробормотал: «Пошел ты к дьяволу!»
Явно мое предупреждение о всевидящем Аллахе не пошло ему на пользу.
Мы вновь вернулись в деревню и поехали не в западном, а в южном направлении. Когда нас уже нельзя было видеть, мы вновь повернули в сторону Герена, поселка, расположенного в получасе езды от этой деревни. Только тогда я заметил, что хавасов с нами лишь двое.
— Где твой подчиненный? — спросил у хавас-баши.
— Он подался обратно в Эдирне. — Хавас ответил так спокойно, будто речь шла о само собой разумеющемся.
— Почему?
— Он не может больше следовать с нами.
— Отчего же?
— Он был болен морской болезнью и больше не смог ее выносить.
— И отчего это происходит?
— Оттого, что лошадь скачет, — просто ответил он.
— Но ведь до этого все нормально было!
— Да, это так, но часто останавливались. Непрерывную скачку может выдержать только казацкий желудок. Мои внутренности вывернулись наизнанку, они просто смешались с лошадиными, я их больше не чувствую, но я чувствую штаны, которые у меня вместо кожи там, где я все давно себе отбил. Если бы мне приказали черта наказать, я бы отправил его с вами в Мелник. Он бы явился туда без кожи и костей и согласился бы скорее жариться в аду, нежели скакать на этой лошади.
После этой пламенной речи нам бы впору посмеяться, если бы этот человек и впрямь так не страдал. Лицо у него выражало муку. Его товарищу досталось не меньше, ибо тот пробормотал в бороду:
— Клянусь Аллахом, это именно так!
— Но кто же разрешил ему возвращаться? — спросил я его.
— Я, — ответил тот, явно удивленный моим вопросом.
— А я думал, ему следовало спросить меня.
— Тебя? Эфенди, кто из нас хавас-баши — я или ты?
— Конечно, ты, но чьи приказы ты должен выполнять?
— Приказы кади1 . Но кади не приказывал мне скакать до того состояния, пока я не провалюсь внутрь лошади, как в дырку. Я возблагодарю Аллаха, если окажусь у себя в казарме на собственной койке!
Тут вмешался маленький хаджи.
— Эй, парень, какое ты имеешь право так непочтительно разговаривать с моим эфенди? Он твой хозяин! Если он прикажет тебе скакать, ты поскачешь, даже если твоя униформа срастется с твоим задом. Ты научился полоскать языком, но ездить на лошади так и не научился!
— Что такое несет этот коротышка?! — гневно воскликнул унтер-офицер. — Кем он меня назвал — парнем?! Я капрал властителя всех верующих и немедленно сообщу об этом вопиющем случае кади по возвращении!
Халеф хотел что-то ответить, но вперед выехал Ос-ко. Он взял лошадь хаваса за повод и проговорил на своем родном сербском:
— Поехали, ваше благородие. Покрепче возьмитесь за луку седла. Начинаются всемирные гонки!
В следующий момент он пустился в галоп вместе с лошадью хавас-баши. Одновременно Омар бен Садек проделал то же с другой лошадью.
— Негодяй! Проклятие! Сын шайтана! Недоносок! — неслись крики бедных полицейских, судорожно вцепившихся в гривы и седла своих лошадей.
Мы последовали за ними. Мне было откровенно жаль этих двух парней; они изнемогали, когда мы настигли их. Хавасы буквально извергли на нас потоки ругательств на арабском, турецком, персидском, румынском и сербском языках. В этой области лингвистики восточные военнослужащие весьма сведущи. Мне понадобилось много времени и сил, чтобы вразумить их. Наконец мы спокойно поехали дальше. Настало время обменяться мнениями о том, что произошло в поселке.
Халеф, обладавший острым умом, обратил внимание на то, что сегодня в послеобеденное время какой-то всадник разыскивал беглецов.
— Он должен их знать, — заявил Халеф, — он осведомлен об их бегстве. Но почему он сразу с ними не поскакал, сиди?
— Потому что скакать с ними не входило в его планы.
— Но зачем потом за ними поехал?
— Полагаю, чтобы поставить их в известность о том, что сегодня произошло.
— О том, что ты снова свободен?
— Именно.
— Что ты поймал этого танцора Али Манаха?
— Да. И о том, что он мертв.
— Что скажет на это Баруд эль-Амасат?
— Ужаснется и разозлится оттого, что всаднику удалось догнать его и принести эту новость.
— А почему бы ему не догнать, вон ведь как загнал свою лошадь!
— Она старая, долго не протянет. А потом, в мои планы входит воспрепятствовать ему.
— Зачем?
— Затем, что иначе беглецы узнают, что я свободен и что их преследуют. А это нам не на руку. Чем беспечнее они себя чувствуют, тем спокойнее будут и тем легче мы их настигнем. Именно по этой причине я намереваюсь догнать этого всадника и помешать ему сообщить новости.
— Но у него большое преимущество во времени.
— А ты думаешь, жеребец разучился летать?
— Вороной-то? Сиди, ты же знаешь, что его имя Ри (Ветер). У него еще не было возможности показать свои стальные сухожилия. Как он порадуется поспорить с бурей! Но нам тогда за тобой не угнаться!
— Это и не нужно. Я поеду один.
— Один, сиди? А что же делать нам?
— Вы поедете следом и как можно быстрее.
— Куда?
— Вы все время будете придерживаться дороги на Мастанлы. Я тоже поскачу туда, но изберу прямой путь. И поскольку не знаю еще, где его встречу, не могу сказать, где мы увидимся вновь.
— А если он тоже выбрал спрямленный путь?
— Он этого явно не сделал. Этот путь слишком утомителен для его старой буланой клячи.
— А что станется, когда ты его перегонишь?
— Я буду его поджидать.
— А как ты узнаешь, позади он или впереди?
— Как-нибудь узнаю…
— Ты ведь не знаешь этой местности, можешь попасть не туда, наконец, может произойти несчастный случай. Возьми меня с собой, сиди!
— Не беспокойся, дорогой мой Халеф! Подо мной надежный конь и со мной отличное ружье. Тебя я не могу взять по той простой причине, что тогда некому будет возглавить остальной отряд.
Этим я умаслил его гордыню. Он смирился с моими доводами, и я дал ему, Оско и Омару последние наставления. Обсуждая подробности, мы выпустили из поля зрения обоих хавасов. Когда же я обернулся, то увидел лишь пресловутого капрала, тогда как его товарища рядом не оказалось.
— Где твой напарник? — спросил я его. Он озадаченно обернулся и воскликнул:
— Эфенди, он ехал за мной!
Его обеспокоенность не была ложной. Он действительно считал, что второй хавас скакал позади него.
— Но тогда где же он?
— Исчез, растворился, смылся, испортился! — прокричал он в обычной своей манере.
— Но ты же должен следить за всем, что происходит за спиной.
— Как я могу делать это? Ты разве заметил? Я вернусь, чтобы задержать его!
Он уже собрался осуществить свое намерение. Еще немного времени — и он исчез бы навсегда из поля нашего зрения.
— Стой! — крикнул я. — Ты останешься. У нас нет времени искать этого кретина или ждать, пока ты его изловишь.
— Но он должен ехать вместе с нами!
— Это ты обсудишь с ним позже в Эдирне. А сейчас следуй за нами. Хаджи Халеф Омар, в мое отсутствие не своди глаз с этого онбаши — чтобы он старательно выполнял свои обязанности!
Затем я пустил коня галопом и вскоре потерял всех из виду.
Болгарские деревни часто лежат вдали от дороги и незаметны глазу проезжающего.
Каждое из селений, следовавших буквально одно за другим, насчитывало несколько дворов, разделенных покрытыми травой лужайками. Шесть — десять хижин образовывали двор. Эти домишки были вкопаны прямо в землю и увенчаны крышей из соломы, ветвей или же из ивовых прутьев, и тогда они выглядели как большие плетеные корзины. У каждого обитателя деревни было такое убежище. Были также хижины для коров, свиней, овец и кур. И для лошадей тоже. Животные по желанию покидали свои стойла и совершенно свободно бродили по деревне.
Шоссе, как в Западной Европе, здесь не было и в помине. Даже слово «улица» не совсем подходит для того, чтобы как-то обозначить местные средства сообщения.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38
 https://plitkaoboi.ru/plitka/plitka_dlya_kuhni/na-fartuk/ 
 https://plitkaoboi.ru/plitka//organza-70307-collection/ 

 https://www.vsanuzel.ru/katalog/unitazy/kruglye/