Левое меню

Правое меню

  оформили с доставкой здесь      https://legkopol.ru/catalog/kovrolin/Neva_Taft/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Гуцко Денис Александрович

Осенний человек


 

На этой странице сайта выложена бесплатная книга Осенний человек автора, которого зовут Гуцко Денис Александрович. На сайте alted.ru вы можете или скачать бесплатно книгу Осенний человек в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB, или же читать онлайн электронную книгу Гуцко Денис Александрович - Осенний человек, причем без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Осенний человек равен 22.58 KB

Гуцко Денис Александрович - Осенний человек - скачать бесплатную электронную книгу



Денис Гуцко
Осенний человек
***
Я осенний человек. Не уверен, как по ту сторону – у других – но кажется, и у них так. Это правильно: каждому своя пора. Бывают люди весенние. Легкие, голодные просыпаются они под звон воробьев в сладковатом воздухе: жить! жить! И летят себе жить-жить, с ветки на ветку, с ветки на ветку. Есть люди летние, в жаркой пляжной печке пропекающие себя до гладкой корочки, отдельно каждую впадинку, каждую складочку. Им потом всю зиму отщипывать, как от ванильного калача, припоминать то вкус домашнего вина на вечернем пирсе, то шипучие, у самых ног умирающие волны. Зима для них лишь досадная отсрочка, скучная пустота. Зима – совсем для других. Тащат с балкона, стучат лыжами над головами спящих домочадцев, и потом пьют, пьют обжигающий мороз и, жмурясь от удовольствия, скрипят снегом зимние, быстрые и крепкие люди.
Я – осенний. Живу с сентября по ноябрь. С сентября по ноябрь сердце раскрыто вывернутым наизнанку инжиром. Знаю, я не один такой в этом взбалмошном разбросанном городе. Впрочем, в подобном месте, где люди живут, будто разлетаясь после взрыва, таких и должно быть много. Осень бывает здесь особенно проникновенна. Как тишина бывает особенно безмятежна среди развалин. Самая большая страсть таких, как я – ходить по промозглым, заплеванным раскисшей листвой паркам.
Особенно в часы, когда там наверняка не будет посторонних, ни бегущих к остановке, ни гуляющих парами. Бывает, я иду вдоль мокрых стволов, трогая их, будто выстроившихся в шеренгу русалок, – и кто-то идет по соседней аллее, хлюпает подошвами по лужам, одергивает воротник плаща. Некоторое время мы идем по парку вдвоем, но рано или поздно расходимся.
Осенью душа моя разбухает и наконец заполняет меня всего. Как слизень на сырость, выползает она на запах гниющей листвы. Слизень, текущий вверх по ножке скамьи, сочно-коричневый, с короткими антеннками, на которых подрагивают шоколадные бусинки, с золотистыми иероглифами по всей спине, драгоценный слизень. Я его помню. Он был последнее, что я видел. Последнее, что я видел отчетливо. Потом меня окликнули, я обернулся. На том конце двора, на пороге пожарного выхода, стояли декан и мой брат Вадик. Сначала я подумал, декан собирается пожурить меня за то, что я прогуливаю психологию. «Надо же, – подумал, – не поленился отпереть…» Кажется, впервые за полгода моей университетской учебы я видел эту дверь открытой. Подумал: что здесь делает Вадик? почему стоит рядом с деканом? Разогнулся, и от резкого движения в глазах потемнело, – а пока шел к ним через двор, всматриваясь в каменные белые лица, слушая заметавшееся, учуявшее беду, сердце, темнота сгущалась. Вадик шагнул навстречу, сгреб меня – будто падающую простыню поймал в охапку – и, больно вдавив очки в переносицу, пригнул мою голову к своему плечу.
– Колька, родители погибли. На машине разбились, Колька. Оба погибли, Колька. Что ты молчишь, а? Родители погибли, слышишь?
Он отпустил меня. Вокруг была ночь. Я снял бесполезные теперь очки, сложил и сунул их в задний карман брюк.
Внизу зашумела швабрами-ведрами Эля. Что-то упало. Эля стала задумчива, предметы перестают ее слушаться, капризничают – норовят выскользнуть и грохнуться навзничь. Она всегда убирает чисто, но весьма нечистоплотно обращается со временем. Это ее большая проблема. В основном опаздывает, но может и на полтора часа раньше явиться. На ее счастье, днем Вадика дома не бывает, а меня никогда не волновало, во сколько она приходит. Первое время, устроившись к нам, Эля боялась, что я буду ябедничать, и каждый раз сочиняла какую-нибудь историю с дорожными пробками, забытым на плите супом – или просто пыталась убедить меня, что пришла-то давно, просто старалась не шуметь, работала в саду тихонечко, как мышка. Однажды она таки чуть не вляпалась. Пришла после обеда и завозилась. Ближе к вечеру зашла по нужде в туалет – в тот, в который входишь из большой ванной комнаты с французским окном во всю стену, а в ванную вход из Вадиковой спальни. Пока Эля восседала на хозяйском фаянсе, нагрянул Вадик. И не один. И, видимо, в крайне романтическом состоянии. Эля выходит из туалета в ванную, а в спальне, за приоткрытой дверью, уже играют прелюдию.
– Пусти же меня в ванную, – смеется девушка. – В ванную пусти меня.
Пришлось Эле выйти через французское окно на веранду и прокрасться к моей двери. Я впустил ее, и она, давя сиплое лисье хихиканье, поделилась со мной своим ужасом, когда она смыла, вышла – а там! С тех пор Эля меня не боится.
Мы живем вдвоем с братом. У нас с ним разница в десять лет. Сначала, после смерти родителей, мы жили у тетки Нины. В родительской квартире я жить не мог. Скоро, с какой то нездоровой легкостью, Вадька сделался богат. Я высиживал у окна, поглаживая теткину кошку, или учился ходить, постукивая тросточкой, он же тем временем бросил автомастерскую, как в девяносто третьем бросил университет, и влез в какие-то «Пиломатериалы». В то судьбоносное время я и не виделся с ним толком. Вадим забегал, оставлял тетке денег. Или звонил с наказом никуда из дому не выходить и посторонним не открывать. Всего за год, после ареста счетов и бывшего директора, он из экспедитора сделался директором сам. Словом, его шальное богатство для меня какое-то мультяшное, подарочное: берите-берите, угощайтесь. До сих пор, слыша барские нотки в его голосе, когда он при мне говорит с кем-нибудь из подчиненных, я волнуюсь и удивляюсь.
Пока Вадим строил этот дом, возле моей кровати стоял макет. Подробный такой пластиковый макет, специально для меня. Даже водосточные трубы были, ячеистые, как стебель гвоздики, как моя трость. Я просыпался и пробегал по макету пальцами, день за днем, день за днем. Так что я точно представляю, каков он, наш дом – будто живу в нем много лет. Жизнь номер два.
– Доброе утро, – говорит Эля, почтительно приоткрывая дверь. – Я пока на веранде приберу?
Раньше она была говорлива, как кандидат в депутаты. Успевала тереть перила, сметать листву, скрипеть по стеклам резиновым скребком – и, задержавшись у открытой двери, вбрасывать в мою комнату очередную фразу. Фразы у нее сдобные, аппетитные, напичканные междометиями, как изюмом.
– О-хо-хо, вот и расти их, деточек, вот и выхаживай, – дошуршит метелкой до конца веранды, вернется, коротко чиркая по оставшимся листьям. – А я же ж, о-ой, как лошадь ломовая всю молодость, всю свою молодость, – уйдет в другой конец, вернется. – Как впряглась в двадцать лет, так вот и пашу, – шлепнет мокрая тряпка, грюкая и звякая, будто списанный бронепоезд, по кафельному полу тронется металлическое ведро. – Так-то!
Я любил слушать Элю.
Под землей что-то вздрагивает, ёкает, как в пустом желудке, ползут и лопаются пласты – и к корням засохшей яблони начинает стекать вода. На замшелых шелудивых ветках вспыхивают цветы. И тогда говорят: чудо. И ищут смысла. Так бывает. Недогоревшие метеориты разрываются шальной пулей среди безмятежной тишины. И тогда долго смотрят в столбик клубящейся пыли и ждут бога. Так бывает. Было и со мной.
Она появилась, конечно, осенью. В начале этой осени, когда в аллеях, как толпа на похоронах – возбужденно и трагично – гудят деревья, и по утрам туман по-собачьи лижет щеки.
Я возвращался домой. Было тепло. Город притих, будто наслаждаясь этим прощальным, с легкой грустинкой, теплом. Вороны, засевшие в кронах, роняли порывистое, как вздох, «крааа». Помолчат, подумают, с другого дерева послышится: «Крааа». Скоро, мол, холод – крааа – ах, и не говорите – крааа-крааа. В глубине парка шипел шланг, мыли фонтан. В воротах, где звонкие бетонные плиты сменяются глухим асфальтом, она подбежала, схватила меня под руку.
– Давайте помогу. Извините, что испугала. Перейти помогу.
Прикосновение ее было нервным и откровенно женским. Подушечек пальцев, ухвативших мой локоть, я практически не ощутил – и, еще не дотронувшись до ее руки, отчетливо представил себе ухоженные гладкие ногти, которые она оберегает, инстинктивно отгибая крайние фаланги.
– Вам ведь на ту сторону? Я помогу.
И мы пошли. Она сказала, что ее преследует сумасшедший тип, муж подруги, внезапно к ней воспылавший. Крадется сзади в машине. Тип жуткий, сказала она, практически маньяк. Влюбляется в подруг жены.
– По очереди, как по списку идет. Вот до меня добрался. Можно я с вами пойду? Может, пока мы вместе, не сунется. Опять выскочит, хватать будет. А в вашем районе у меня знакомых много.
Дальше мы шагали молча. Я сложил трость, она вела меня уверенно и мягко, будто точно знала, куда идти. Возможность помолчать была весьма кстати. Вселившийся в меня кролик потихоньку выползал из-под ослабившего хватку удава и наконец ушел совсем. В нашем переулке я стал прислушиваться, но шума следующей за нами машины так и не расслышал.
– Отстал? – спросил я.
– Если бы! Стоит, ждет. Послушай, – она встала ко мне вплотную, и запах ее духов защекотал изнутри мой череп. – Думай про меня как хочешь, но… можно к тебе? Можно у тебя посидеть?
– Посиди, – сказал я и, нащупав перила крыльца, шагнул к ступеням. – Мы как раз пришли.
– Правда? Неплохо, – сказала она про дом. – Твой? Я не воровка, я ничего не украду.
Во дворе заходился лаем Люк. Нужно было показаться ему, успокоить, что это свои. Но я не стал. Мы вообще с ним не особенно дружим, с Люком. Щелкнул выключателем, спросил:
– Зажглось?
– Ты здесь один живешь? – судя по звуку голоса, она рассматривала холл. – А, да, зажглось. Нам сюда?
Мы поднимались по колодцу винтовой лестницы, она шуршала плащом, подбирая его повыше – и мне хотелось идти так очень долго, длить этот момент, смаковать.
– Это дом моего брата.
– Я не воровка, не думай. Просто немного взвинченная, а так…
– Не воровка, я слышу.
– Да? Как это – слышишь?
– Я обычно слышу враждебные намерения. У людей в голосе появляется двойное звучание. Мысли не увязываются со словами, и голос теряет слитность.
– Черт возьми, – сказала она как-то неожиданно глухо. – А ты такой… – и прервалась на полуслове, будто дверью хлопнула перед носом.
Но я понял ее.
– Компенсация, – сказал я, вдыхая обострившийся в тепле аромат ее духов.
Впервые я поднимался по этой лестнице с женщиной.
Постепенно ложился налет нереальности на ту необычную встречу. Вадик, встречаясь со мной на кухне за завтраком, спрашивал, все ли в порядке, и что вообще у меня с лицом, не скушать ли мне лимончика. И усмехался как когда-то в моем детстве, хриплым пиратским басом: «Как кот с валерьянки, якорь мне в ухо». Я не стал ему рассказывать. Почему-то было приятно иметь от него секрет. Он ронял загадочно: «Ну ты смотри, если что», – и, посвистывая, шел в гараж.
А я подходил к окну и поднимал жалюзи – по утрам солнце светит в эти окна. Оно совсем уже не грело, я его не чувствовал, но мне было достаточно знать, что оно здесь, на моем лице. Я вспоминал все, что было в тот день. От вороньего карканья в парке до легкого стука упавших возле двери сапожек. И как я на лестнице сказал ей про двойное звучание. Слова сложились красиво. Вновь и вновь они всплывали в памяти. Я говорил правду, есть оно, это двойное звучание, у тех, кто готов ужалить. Правда ведь редко бывает красивой, вот и вспоминаешь каждый такой случай, когда она явилась тебе не в обычном своем корявом облике. Странным образом человек умудряется устроить жизнь так, что правда входит в нее незваной уродицей, портит всем праздник или в лучшем случае остается незамеченной как неуместная сальность. А ложь всегда приодета, симпатична, всегда востребована. Отними у человека ложь – и он почувствует себя голым, как Адам в театральном фойе.
Но хоть и не слышалось в ее голосе предупреждения об агрессии, в нем дрожало отчаяние. Отчаянье не жертвенное, задирающее лапки, а такое, что толкает на амбразуры. Отчаянье было во всем – в порывистых шагах из угла в угол, в манере шумно плюхаться в кресло, в трех сигаретах, выкуренных за полчаса. Она заговаривала то об одном, то о другом, не дождавшись ответа, задавала новый вопрос, вставала, задергивала шторы – ей явно недоставало подходящей амбразуры. Тогдашний наш разговор состоял из обрывков, сплошь зиял неловкими паузами. То и дело нас выручал Гарик – тот самый любвеобильный безумец, стороживший в припаркованной на углу машине. Она заметно оживлялась, заговаривая о нем.
– Объясни мне, как такое может быть? Это болезнь?
– Не знаю.
– Может, есть такая болезнь? Подругофилия? Френдомания?
Со временем весь сок из воспоминания был выжат и выпит, я приходил в себя. Потянулись мои долгие дни-близняшки. Приноровиться к их нудному хороводу было нелегко. Я чувствовал себя так, будто в моей комнате учинили обыск, и теперь я ничего не могу найти. Забыть, уговаривал я себя. Но в том же парке я встретил ее снова.
Я сидел на лавке, отвернувшись от ветра, пробегал пальцем по брускам скамейки. Кто-то не поленился процарапать глубоко, до самой деревяшки, сакраментальное: «Вова лох». Ее шаги я узнал сразу, как только она вошла в ворота.
– Привет! – сказала она издали.
И я понял, что так просто мне от этого не отделаться. Так дешево не откупиться.
Эля говорит: «Жись прожить – что минное поле перейти», – и снует по Вадькиному кабинету, вытирает пыль. То здесь, то там с разным стуком возвращаются на место протертые предметы, и, слушая этот стук, я воображаю, будто сижу посреди шахматной доски, а Эля разыгрывает партию, перемещая пешки и ладьи, заодно успевая комментировать: «Вот так вот поверишь, рассупонишься, думаешь: о! вот же она, белая моя полосочка. Туда мне, туда. Шасть туда, а тебе там – на-на по сопатке! От так от и живем». Жаль, я слабо играю в шахматы. Мог бы насочинять какие-нибудь гамбиты-эндшпили под это постукивание пепельниц и стульев.
– Ну что, Коля, нужна я тебе сегодня?
Когда Вадим знакомил меня с Элей, домработницей и поводырем, он подвел ее на расстояние вытянутой руки и представил: «Эллина Ильинична», – но немного сбился в этих вязких «эл» и проглотил «а» в ее имени. И тут же воображение сыграло со мной в веселую игру: передо мной стоял эллин Ильинична – эллин по прозвищу Ильинична. На его пыльных с дороги ногах были кожаные сандалии. Длинные ремешки высоко перехватывали их крест-накрест. Одет он был, как полагается, в тунику. За спиной эллина торопливо достраивались в шеренги легионеры, философы, гетеры, патриции…
Я тогда не удержался от улыбки, а эллин сказал смущенным женским голосом:
– Папа любил редкие имена. Можно просто Эля.
Когда Эллина Ильинична начала у нас работать, особенно после того, как в суете уборки налетела на меня, взвизгнув с таким ужасом, будто смахнула на пол хрустальную вазу – образ ее вылепился окончательно: женщина лет пятидесяти, сухонькая, темпераментная, движущаяся по непредсказуемой траектории. Но я долго еще забавлялся фантазиями – например, представляя ее состарившейся, охладевшей к поэтическим делам Сафо, в процессе мытья полов декламирующей шепотом на древнегреческом какую-нибудь чувственную оду.
Эля вообще из тех, про кого хочется присочинить, приврать что-нибудь эдакое. Из тех, кто провоцирует фантазию. Любой вымысел прикрепляется к ней легко и прочно, как очередной кирпичик в конструкторе – а к тому вымыслу другой, а к другому третий, и вот уже вырос сказочный замок, в котором пропиши, кого пожелаешь. Однажды, пребывая в игривом настроении, я сказал Вадиму, что Эля мастер спорта по пулевой стрельбе, – и он, может быть, до сих пор собирается попросить ее дать ему несколько уроков.
Если ты человек-чаша, жди того, кто тебя наполнит. Чем угодно, ядом или молоком, но кто-то должен тебя наполнить – иначе зачем ты вообще нужен? Стоишь, пылишься. И когда в тебя наконец вольется тот, другой, его вкус станет для тебя вкусом жизни. Не худший способ отведать жизни. Одна беда: все, что налито, рано или поздно должно быть выпито.
Чтобы не прокиснуть. А когда оно будет выпито, ты снова сделаешься пуст. Как любая чаша. Я понимал. Но делать с этим ничего не собирался. Если ты человек-чаша, не будь чайником. Прими свою природу.
Словом, это случилось. Какая разница, когда. Календари не справляются с чудом. Времени не стало вовсе.

Гуцко Денис Александрович - Осенний человек => читать книгу далее


Надеемся, что книга Осенний человек автора Гуцко Денис Александрович вам понравится!
Если это произойдет, то можете порекомендовать книгу Осенний человек своим друзьям, проставив ссылку на страницу с произведением Гуцко Денис Александрович - Осенний человек.
Ключевые слова страницы: Осенний человек; Гуцко Денис Александрович, скачать, читать, книга и бесплатно
 https://PlitkaOboi.ru/plitka/ceramica-classic/marmara-10185819-collection/      https://plitkaoboi.ru/plitka/plitka_dlya_vannoi/kerama-marazzi/ 

 https://www.vsanuzel.ru/katalog/unitazy/bezobodkovye/vitra/