Левое меню

Правое меню

 https://PlitkaOboi.ru/plitka/cersanit/latitiara-174924-collection/      магазин legkopol 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

– И удар его ладони о стол, несомненно, зарегистрировала сейсмическая станция «Москва».
А у Павла Филипповича напарником был некто Сомов – тихий человек из второго подъезда. Он был настолько тих и незаметен, что кое-кто всерьёз считал Сомова фантомом, призраком, человеком-невидимкой. Был, дескать, Сомов, а потом – ф-фу! – и нет его, испарился в эфире. Но Кеша и Геша знали совершенно точно, что Сомов существует, и даже были у него дома: ходили с депутацией за отобранным футбольным мячом. Помнится, они мяч гоняли, и кто-то пульнул его мимо ворот и попал в этого самого Сомова. А тот – тихий человек, не ругался, не дрался, просто взял мяч и пошёл домой во второй подъезд. Тихо пошёл – не шумел, как некоторые. А мяч отдал только с третьего раза. С ним дело ясное: для него этот стол – кровная месть за тот случайный удар. Он этот стол под угрозой расстрела не отдаст. Вот он посмотрел на Кешу с Гешей, на их модель под простынёй тоже посмотрел, заметил, что на мяч она не похожа, успокоился и приложил свою костяшку к пятнистой пластмассовой змее на ядовитой зелени стола. Тихо приложил, под стать своему напарнику.
– Товарищи, – сказал Кеша, прежде чем Пётр Кузьмич снова замахнулся для богатырского удара, – мы к вам с просьбой.
Пётр Кузьмич досадливо обернулся, проговорил нетерпеливо:
– Ну, пионеры, давай быстрее.
И Витька тоже стал смотреть на них, и тихий Сомов, и Павел Филиппович из-под очков глянул: что, мол, за просьба у пионеров, которые, как известно, молодая смена и просьбы их следует уважать? Иногда, конечно.
– Мы вот тут модель сделали, покажи, Гешка, так нам её испытать надо, а мы не знали, что стол врыли, и думали на пустыре, так можно рядом, мы не помешаем.
– Погоди, пионер, – сказал Пётр Кузьмич, – ты не части, ты по порядку – чему тебя только в школе учат? Какая модель – вопрос первый. Как испытать – второй. При чём здесь стол – третий. Ответить сможешь?
– Смогу, – обидчиво сказал Кеша. Он почему-то волновался и злился на себя, на это несвоевременное, глупое волнение, когда надо быть твёрдым и убедительным. – Это модель самолёта КГ-1, кордовый вариант, который мы хотим испытать на нашем пустыре. Мы не знали, что именно здесь общественность дома построит стол для тихих игр, и рассчитывали, что пустырь будет по-прежнему свободен. Однако теперь, понимая, что своими испытаниями мы можем как-то помешать вашему заслуженному отдыху, всё же просим благосклонного разрешения запустить в воздух этот первый в истории нашего дома самолёт.
Он кончил. Геша, снявший с модели простыню, с восхищением смотрел на друга: такую речь, несомненно, одобрил бы и сам товарищ нарком Чичерин, не говоря уже о директоре школы Петре Сергеевиче.
Теперь общественность разглядывала модель, и разглядывала по-разному. Пётр Кузьмич с неодобрением смотрел: он не доверял авиации, предпочитая железную дорогу, и если бы ребята смастерили модель паровоза или тепловоза, то Пётр Кузьмич разрешил бы испытать её и сам бы дал свисток к отправлению. Но самолёт… Нет!
А Павел Филиппович смотрел на модель с ревностью. Павел Филиппович тоже не любил авиацию, потому что в прошлом был артиллеристом и не уважал заносчивых авиаторов, которым год службы идёт за два, и звания быстрее набегают, и зарплата, и вообще… Вот если бы ребята пушку сварганили, то он бы сам «Огонь!» скомандовал. Но самолёт… Нет!
А Витька смотрел на модель как раз с интересом. Он думал, что если бы сделать такую самому, а ещё лучше – отнять её у этих сопляков, то вполне можно оторвать за неё рублей пятнадцать, а то и двадцать. Испытывать не надо, потому что случайно разбить её можно, какие-нибудь детали повредить – и тогда хрен возьмёшь пятнадцать рублей. А то и двадцать… Нет, Витька тоже был против испытаний.

А Сомов на модель не смотрел. Тихий Сомов смотрел на оставленные на столе костяшки партнёров, вернее, подсматривал и прикидывал свои шансы. Сомов вполне приветствовал модель как средство отвлечения партнёров, но – только на минутку. Достаточно, чтобы подготовить возможный выигрыш. А для этого надо продолжать игру и не отвлекаться на какие-то испытания.
– Нет, – сказал Пётр Кузьмич, выражая общее мнение. – Вы, пионеры, молодцы. Авиамоделизм надо всемерно развивать, но не в ущерб обществу. А общество сейчас культурно отдыхает. Так? – Это он спросил у общества в порядке полемического приёма, и общество согласно подыграло ему: так-так, правильно говоришь. – А значит, отложите испытания на после обеда. Думаю, мы к тому времени закончим игру?
– Может, и закончим, – хихикнул Витька, – а может, и не закончим. У нас самая игра только после обеда и пойдёт.
– Это верно, – раздумчиво сказал Павел Филиппович. – Кто знает, что будет после обеда… Идите, ребяточки, идите и не останавливайтесь на достигнутом. Модель самолёта доступна многим, а вот смастерите-ка вы зенитку… – Он мечтательно зажмурился, может быть, вспомнив, как палил он из своей зенитки по фашистским «мессерам», как палил он по ним без промаха и был молодым и сильным, и сладко было ему вспоминать это…
А тихий Сомов ничего не сказал, потому что всё уже было сказано до него.
– Пошли, Кешка, – тихо проговорил Гешка, – я же тебя предупреждал: такие своего не отдадут.
– Но-но, паренёк, – строго заметил Пётр Кузьмич, – не распускай язык. – Но заметил он это, впрочем, лишь для порядка, потому что уже отвлёкся и от пионеров, и от их модели, а думал о партии, которая складывалась благоприятно для него и для Витьки.
– Ладно, – сказал Кеша, – мы пойдём. На вашей стороне право сильного. Но не злоупотребляйте этим правом: последствия будут ужасны.
Это он просто так сказал, про последствия, для красоты фразы. И вряд ли он думал в тот момент, что слова его окажутся пророческими. Ни он так не думал, ни Геша, ни тем более Пётр Кузьмич, который только усмехнулся вслед пионерам – мол, нахальная молодёжь нынче пошла, спасу нет от неё, – усмехнулся и брякнул костяшкой о стол:
– Пять-три. Получите вприкусочку.
– Окстись, Кузьмич, – сказал Витька. – Как со здоровьем?
Пётр Кузьмич строго посмотрел на наглого Витьку, а только потом на уложенную на стол костяшку. Посмотрел и удивился: не «пять-три» он сгоряча выхватил, а вовсе «шесть-один».
– Ошибку дал, – извинился он, забрал костяшку, вынул из жмени нужную, шлёпнул о стол. – Вот она.
– Ты, Кузьмич, или играй, или иди домой и шути со своей старухой, – обозлился Витька, – а нам с тобой шутить некогда.
Пётр Кузьмич снова взглянул на стол и ужаснулся: пятнистую доминошную змею замыкала всё та же костяшка «шесть-один», хотя он голову на отсечение мог дать, что брал не её, а «пять-три».
– Надо ж, наваждение какое, – заискивающе улыбнулся он, забрал проклятую костяшку, сунул её для верности в кармашек тенниски, внимательно выбрал «пять-три», ещё раз посмотрел: то ли выбрал? Убедился, тихонечко на стол положил. – Нате.
– Ну, дед, – заорал Витька, – я так не играю! – Он швырнул свои костяшки на стол и поднялся. – Клоун несчастный!
В другой раз Пётр Кузьмич непременно обиделся бы за «клоуна» и не спустил бы нахалу оскорбительных слов, но сейчас у него прямо сердце останавливаться начало и пот холодный прошиб: на столе, поблёскивая семью белыми точками, лежала костяшка «шесть-один».
– Братцы! – закричал Пётр Кузьмич. – Я не нарочно. Я её, проклятую, в карман спрятал.
Он выхватил из нагрудного кармана спрятанную костяшку и показал партнёрам.
– Ты бы её лучше на стол положил, – сурово сказал Павел Филиппович, а тихий Сомов только головой покачал.
Пётр Кузьмич посмотрел и тихо застонал: это была та самая, нужная – «пять-три».
– Братцы, – сказал Пётр Кузьмич, – тут какая-то чертовщина. Я же точно выбираю «пять-три», а получается «шесть-один».
– Может, у тебя жар? – предположил Витька.
– Нету у меня жара и не было никогда… Братцы, да не шучу же я, – простонал Пётр Кузьмич. – Сами проверьте…
– И проверим, – сказал Павел Филлипович. – Сядь, Виктор.
Витька сел со скептической улыбкой, подобрал брошенные кости. Пётр Кузьмич раскрыл ладошку, протянул её партнёрам.
– Вот смотрите: беру «пять-три». Так?
– Так, – согласились партнёры.
– И кладу её на стол. Так?
– Так. – Партнёры опять не возражали.
– И что получается?
– Хорошо получается, – сказал Павел Филиппович.
И он был прав: змейку замыкала неуловимая прежде костяшка «пять-три».
– Ну, Кузьмич, – протянул Витька, – ну, клоун…
И опять-таки Пётр Кузьмич не ответил дерзкому, потому что был посрамлён, полностью посрамлён.
– Ладно, – сказал Павел Филиппович, – замнём для ясности. Я на твои «пять-три» положу свои «три-два». – Замахнулся и замер, не донеся руку до стола…
На столе вместо всеми замеченной костяшки «пять-три» лежала пресловутая «шесть-один».
– Опять твои штучки, Кузьмич? – ехидно спросил Витька, но его оборвал Павел Филиппович:
– Помолчи, сопляк. Я же смотрел: Кузьмич не шевельнулся. И костяшка нужная была. Тут что-то не так.
И даже молчаливый Сомов раскрыл рот.
– Ага, – сказал он, – я тоже видел.
– Вот что, – решил Павел Филиппович, – ставим опыт. Кузьмич, бери костяшку.
Кузьмич забрал злосчастную костяшку.
– А теперь давай сюда «пять-три».
Кузьмич безропотно послушался.
– Все видите? – спросил Павел Филиппович и показал публике «пять-три». – Вот я её кладу, и мы все с неё глаз не спускаем…
Четыре пары глаз гипнотизировали костяшку, и Павел Филиппович аккуратно приложил к ней нужную «три-два». Всё было в порядке.
– Теперь я слежу за Кузьмичом, – продолжал Павел Филиппович, – а ты, Витька, клади свою, не медли. Ну?
Витька замахнулся было, чтобы грохнуть об стол рукой, но тихий Сомов вдруг вякнул:
– Стой!
Витька изучал только что свои кости. Павел Филиппович гипнотизировал перепуганного Кузьмича, а Сомову заданий не поступало, и он всё время смотрел на стол. И первым заметил неладное. На столе вместо «пять-три» лежала всё та же «шесть-один», которая должна была – а это уж точно! – находиться в руке Петра Кузьмича.
– Где? – выдохнул Павел Филиппович, и Пётр Кузьмич раскрыл ладонь: костяшка «пять-три» была у него.
– Всё, – подвёл итог Витька. – Конец игре.
– Что ж это такое? – спросил Пётр Кузьмич дрожащим голосом.
– Темнота, – сказал Витька, для которого всё вдруг стало ясно, как «дубль-пусто». – У нас сколько профессоров в доме живёт?
– Сорок семь, – быстро сказал Пётр Кузьмич, которому по его общественной должности полагалось знать многое о доме и ещё больше о его жильцах.
– То-то и оно. Про телекинез слыхали?
– А что это?
– Управление предметами одной силой мысли. Скажем, хочу я закурить, пускаю направленную мысль необычайной силы, и сигарета из кармана Сомова прямо ко мне в рот попадает.
Сомов машинально схватился за карман, а Витька засмеялся:
– Дай закурить. – Получив сигарету, прикурил, продолжал: – Я-то так не могу. Это пока гипотеза. А сдаётся мне, что кто-то из наших учёных хануриков гипотезу эту в дело пристроил. И силой мысли экспериментирует на наших костяшках. Вот так-то… – Он затянулся и пустил в воздух три кольца дыма. Четвёртое у него не получилось.
– Ну, я найду его, я… – Пётр Кузьмич даже задохнулся, предвкушая победу силы мести над силой мысли.
– Ну и что? – спросил Витька. – А он тебе охранную грамотку из Академии наук: так, мол, и так, имею право.
– На людях опыты ставить? Нет у него такого права! Пусть на собаках там, на обезьянах, прав я или нет? – Он опять превратился в привычного Петра Кузьмича, грозу непорядков, славного борца за здоровый быт.
И Павел Филиппович, и тихий Сомов, и даже нигилист Витька, для которого зелёная трёшница была сильнее любой мысли любого учёного, поняли, что Пётр Кузьмич всегда прав. Или, точнее, правда всегда на его стороне. И он найдёт этого профессора, тем более что их всего-то сорок семь, число плёвое для Петра Кузьмича, два дня на расследование – нате вам голубчика.
Но невдомёк им всем было, что не профессор неизвестный стал причиной их бед, а рыжий пионер с пустячной моделью самолёта, бросивший на прощание наивные слова об ужасных последствиях права сильного.
Глава третья
КЕША, ГЕША И СТАРИК КИНЕСКОП
– Ну, что я тебе говорил? – Геша злился, он не любил, когда его унижали. А тут его унизили, ещё как унизили, и Кешку унизили, а тот не понимает или не хочет понимать (вот что значит здоровая психика!).
Геша привык к мысли, что у него самого психика малость подорванная. Он привык к этой мысли, но ни секунды ей не верил. Сам-то Геша точно знал, что его нервы – канаты. Он знал это точно, потому что тренинг нервной системы давно стал его привычным занятием. Он мог перейти реку не по мосту, а по перилам моста. Он мог спокойно положить за пазуху лягушку, хотя она холодная и мерзко шевелится. Он вполне мог спать на гвоздях и даже спал однажды, но вбить их было некуда – матрас лёгкий, и гвозди в нём не держались, поэтому Геша рассыпал их на простыне и проспал всю ночь без сновидений. Хотя было жестковато.
Но крепкая нервная система Геши была тем не менее очень тонко организована. Геша злился, и лишь крепкие нервы не позволили ему выместить злость на Кеше, который втравил его в эту позорную и унизительную историю.
– Что я тебе говорил! – повторил Геша. – Стену лбом не прошибёшь. А здесь – стена.
– Бетонная, – согласился Кеша. – Особенно Кузьмич.
– Все хороши. Ты подумай, Кешка, с кого нам пример надо брать! У кого мы учиться должны! Страшно представить…
– Ты не прав. Не все же взрослые таковы, не обольщайся. Эти – досадное исключение.
– Могучее исключение, – мрачно сказал Геша. – На их стороне сила.
– Сила всегда на стороне взрослых. С этой силой приходится мириться, пока не вырастешь. Но ею можно управлять, сам знаешь.
– Теория заданного наказания?
– Точно, – подтвердил Кеша. – И теория обхода запрета. И наконец, главная теория – теория примерного поведения.
Теории эти были разработаны многими поколениями мальчишек и девчонок и успешно применялись Кешей и Гешей в их нелёгкой жизненной практике. Скажем, теория заданного наказания. Кеше хочется в кино, но его желание заранее обречено на провал. Возражения известны: «Надо делать уроки» (хотя они сделаны!), «Ты был в кино позавчера» (хотя он смотрел совсем другой фильм!), «Ты должен сходить в прачечную» (хотя он успеет сделать это до кино!). Как Кеша поступит? Придя домой после школы, забросит портфель в угол и сообщит родителям потрясающую новость: он сейчас же отправляется в велосипедный поход по Московской кольцевой дороге до позднего вечера. Сто против одного, что ему не разрешат идти в этот мифический поход. Он расстроен, обижен. Он молча делает все уроки. Он идёт в прачечную, булочную, молочную и бакалею. Он возвращается домой, нагружённый продуктами, и скорбно интересуется: может, хотя бы в кино разрешат сходить? И ещё сто против одного, что ни у кого из родителей не поднимется рука на это скромное (по сравнению с велосипедным походом) желание.
Кеша и Геша, бывало, пользовались теорией заданного наказания, однако не злоупотребляли ею. Всё-таки она несла элемент обмана – пусть невинного, пусть искупленного целым рядом благородных деяний, но обмана, как ни крути. Не любили они и теорию обхода запрета, предельно ясную теорию, но… построенную на вранье. Применять её можно было лишь в самом крайнем, самом безвыходном случае.
Лучше и надёжнее всех, по мнению друзей, выглядела теория примерного поведения. Краткий афористический смысл её удачно выразил Кеша: «Веди себя хорошо, и родители тоже будут вести себя хорошо». Но, честно говоря, она не всегда удачно срабатывала. И к сожалению, не всегда по вине детей…
– Какая теория подойдёт здесь? – спросил Геша.
– Мне больно говорить, но, думаю, теория обхода запрета.
– Риск?
– Благороден. Ибо запрет абсолютно бессмыслен. Чистой воды эгоизм. Эгоизм вульгарис.
– Как? – не понял Геша.
– Суровая латынь, – объяснил Кеша. – Так говорили древние римляне, которых мы проходили в прошлом году. Дух древних римлян был стоек и несгибаем. Они пошли бы на хитрость и провели испытания после обеда.
Геша нёс ответственность за ходовую часть испытаний.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
 удачный магазин PlitkaOboi.ru 
 https://plitkaoboi.ru/plitka/plitka_dlya_kuhni/na-fartuk/ 

 https://www.vsanuzel.ru/katalog/rakoviny/glubinoj-30-25/